Майкл Харрисон – Пустота (страница 18)

– Мне бы полку-другую книг, но не больше. – Через эту комнату пройдет много книг, но мало задержится. – Лучше, чтобы окно выходило на море, но если нет, то пускай будет тихий садик, возможно, чей-то еще, но чтобы владельцы им не пользовались. Я бы с ними тогда познакомилась, но не участвовала бы в их делах. Когда я размышляю об этом, то мне представляются весна или осень. Зимой я бы лучше пожила где-то в другом месте. Там, где тепло.

Она поняла, что описывает летний домик вроде своей садовой беседки или скорее идеализацию ее. Она вообразила, как там оканчивается ее жизнь. Расплакалась. Не смогла сдержать слез.

– Я себя такой дурой чувствую! – воскликнула она.

Хелен Альперт несколько минут наблюдала за ней, и острые черты ее приняли удовлетворенное выражение. Потом психиатр подвинула через стол упаковку салфеток.

– Возьмите, сколько вам понадобится, Анна, – посоветовала она.

Остаток дня Анна то и дело принималась плакать без причины: на перроне Клэпхэмской пересадочной станции, дома перед телевизором при выпуске новостей. Истощенная этими приступами, она рано улеглась в постель, и ей приснилось, что у нее в деснах застряла иголка. Трудноинтерпретируемое ощущение: не столько боли, сколько настойчивого вмешательства изнутри. Она знала, что, если подумает об иголке, ощущение это куда-нибудь уйдет. На что сместится фокус ее внимания, туда и уйдет. Анна чувствовала, как игла скользит ей в грудину, поднимается, касается ключицы – не колет, только касается; затем, когда на миг упокоилась на кости, ощущение пропало, словно игла скользнула мимо. Она понятия не имела, что с ней происходит, но полагала, что это результат ее собственной ошибки. Во рту скопилась слюна, будто иглу можно было попробовать на вкус, словно вкус ее стал вероятностной ветвью, следствием этого ощущения. От этой мысли слюны еще прибавилось. Она проснулась в лунном свете, чувствуя себя как никогда усталой и в полной уверенности, будто только что поблизости кто-то говорил. Спустилась на кухню.

– Я бы все на свете отдала, – сообщила она коту Джеймсу, – за ночь прекрасных снов, в которых бы оказалась кому-нибудь по-настоящему желанна.

Джеймс, высокомерно потершись о ее ноги, дал понять, что ему надо наружу. Анна открыла заднюю дверь и проследила, как кот, подняв хвост трубой, удаляется в сторону фруктового сада.

Через минуту, сама не поняв, с какой целью, она обулась и пошла за ним. Кот вскоре исчез за яблонями.

– Джеймс?

Она оставила его там, послушала немного шелест ветерка в маленьких травяных туннелях и направилась к задней ограде – взглянуть на заливные луга.

Весь вечер погожий атмосферный фронт, затормозивший над Европой, гнал на север теплые воздушные массы из Марокко, окутывая южные графства словно пуховой шалью; ночь слегка пахла корицей и рождала небольшие туманы. Свет половинной луны падал на луг, придавая ему сходство с гравюрой на дереве: такие перестали делать еще до молодости Анны, но она помнила, что там тени фигур на земле всегда казались чересчур резкими. Все в свете луны представлялось ей чрезмерно резким, особенно трава. Анне померещилось, что быстролетная тень скользит к ней через чертополоховые заросли. Она покинула сад и пошла вниз к реке, куда вроде бы сходились все пути-дорожки.

Темное течение змеилось от ив до бузины, поблескивая в лунном сиянии. Мягкий бережок, стоптанный поколениями уток, ежеутренне продолжали разрыхлять энергичные псы-лабрадоры. Анна стояла, по впечатлению, довольно долго, будто прислушивалась к чему-то. Разулась, натянула белую ночнушку на голову и, скрывшись таким образом от чужого взгляда, ступила в речку; она продолжала идти, пока вода не подступила к бедрам. «О, дорогая, – подумала она, – ну кто ж плавает по ночам?» Доктор Альперт сочла бы такое предложение интересным, Марни же – безответственным. Марни, которая в семь лет так любила плескаться вместе с папой в реке, и ее красный купальный костюмчик быстро протерся до коричневых ниток. Анна торопливо отступила на шаг к берегу, потом, передумав, опустилась на колени и рванула вперед, следя, чтобы вода не попала в рот. Река приняла ее. Вода оказалась теплее ожидаемого, течение – медленным и дружелюбным. На середине реки вода ненадолго стала прозрачнее, отразила небо, но тени остались плотными и самодостаточными. Она медленно проплыла пятьдесят ярдов, еще через тридцать повернулась на спину, затем раскинула руки, сдвинула ноги и позволила течению увлечь себя мимо тополей, между темных домов, через поселок и за его пределы.

Уиндлсхэм купался в лунном свете, обличавшем отходы городских утех: птичий помет и собачьи какашки, бумажки на черном полированном торфе спортплощадки, где блестящие стойки ворот казались костяными, бетонные кульверты, использованный презерватив, свисавший с ветви над водой в одном из длинных садов, откуда до Анны доносились тихие голоса или длинные музыкальные рулады. За пределами обжитого пространства, там, где по берегам росли камыши и ситники, а поля уходили к невысоким холмам, река стала ей незнакома. Течение набрало силу. Вода теперь казалась темнее и тяжелее, словно обретя собственные непостижимые мотивы. Анну не то чтобы сносило, но скорости ей основательно прибавляло, а марокканский воздух продолжал разогревать ночь, перед тем ясную и белую от луны, теперь же полную розово-неонового света из непонятного источника. Розовый свет перешел в голубой, потом слился с ним, потом обесцветился вовсе, вернее, стал таким тусклым и рассеянным, как от неоновой вывески за пару улиц, а может, это сами поля начали втихую его источать. На теплом сухом ветру клонились к воде медные маки. Анна постепенно стала различать предметы. Длинные тени коротких объектов падали на поля, как указующие персты – каменные, простой формы, плоские, издырявленные, возносящиеся вверх или наклоненные под разными углами. Затем возникли более крупные изолированные фигуры, все еще двумерные и очень неподвижные, размещенные на любопытно прецизионных расстояниях от берегов, словно сошедшие с рисунка на уроке художественной перспективы. Силуэты их были сложными, не поддавались интерпретации, больше всего напоминая изображения сатиров в книгах XVII века: людей с лошадиными ногами. Члены тоже были конские. И очень большие. Головы существ повернуты к реке в три четверти, застыли в различных позах, словно те внимательно прислушиваются. Вреда Анне те не желали, но откуда-то знали, что она здесь. А между фигурами столько всего происходило: бурлили жизнью городские улицы, шумели стройки, мощные лучи рассекали горизонт, который, единожды подавшись, так и продолжал отступать, отдаляться на существенное расстояние. Анна предположила, что в этом месте все подвержено внезапным и полным переменам: если выбраться из воды и пуститься на прогулку, можно узнать то, чего лучше не знать. Наверху медленно пульсировали звезды; исполинская арка с рваными контурами излучала хаотичные черные порывы радиоветра, о которых так любил рассказывать Майкл Кэрни, прежде чем ушел в море. Майкл Кэрни всего боялся, но в минуты секса на краткий миг обретал сходство с нормальным человеком, способным к проявлению эмоций. Под любой поверхностью, наставлял он ее, на любом уровне таятся вещи нечеловеческие и дурные: если проникнуть под любую поверхность, тут же становится ясно, как там все неправильно, не по-нашему.

– Забудь ты эту антропную чушь, – советовал он. – Там ничто по нашей мерке не скроено.

Собственные советы его пугали, и он с новым пылом предавался сексу. Анна в таких ситуациях неизменно чувствовала себя спокойнее его.

– Я пострадала меньше, – сказала она вслух самой себе, глядя на звезды и на сатиров под ними в необъяснимом пейзаже: каждое существо косило на нее краем глаза, и во взглядах этих мелькали разум, самосознание, самоуважение. Она оставила их позади. Фигуры снова уменьшались.

Через пять минут ночь остыла и потемнела. Поля снова превратились в поля, самые обыкновенные, без тайн. Река расширилась, течение замедлилось, вливаясь в длинную запруду, имевшую форму бокала для шампанского. Яростный неумолчный шелест внезапно заполнил все вокруг. Анна подплыла к берегу и прислушалась: это в Браунлоу, примерно в миле за поселком, вода низвергалась со старой четырехфутовой плотины; дальше, повернув ненадолго к востоку через холмы в сторону моря, река потеряет уверенность в себе и еще через несколько миль, где-то за Баркомб-Миллс, лишится своей идентичности, слившись с Узом. Анна довольно, будто загорая на пляже, расселась на теплом мелководье и позволила себе побултыхать ногами в воде, под мерцающей поверхностью реки. Мимо пролетела серая мошка. Анна обоняла ночные ароматы калины и других растений из чьего-то далекого сада; над ними, однако, господствовали тяжелые, с дрожжевой ноткой запахи воды, тонна за тонной низвергавшейся через плотину у мельницы. «А я ни чуточки не устала», – подумала она. Испытывая почти любовное восхищение окружением, она задумалась, чем заняться дальше. Спустя пару минут осторожно, шаг за шагом, направилась через запруду, держась обращенного к течению края плотины, под оглушительный рев и брызги потока, сопротивляясь ногами напору воды. На полпути ее что-то остановило. Она омочила руку в сияющем потоке – это было как погладить по холке крупное спокойное животное и почувствовать ответное движение.