Майкл Харрисон – Пустота (страница 19)

«А что еще было мне делать? – спрашивала она себя впоследствии. – Если видишь, что это возможно, как удержаться и не попробовать?»

Дрожа от восторга и громко смеясь от встречного рукопожатия вод, она выбралась на противоположный берег и прошла милю домой в промокшем исподнем. Ей настойчиво хотелось помочиться. Темно ведь, да и кто увидит? Еще она чувствовала необыкновенный покой и удовлетворение, и эти ощущения не покинули ее даже в миг, когда, бредя через пастбище с мокрой обувкой в руке, она увидела, что беседка снова в огне. Бесшумные крупные языки оранжево-желтого пламени вырывались через крышу под теми же странными углами, что и прежде. Дыма не было. Ни запаха гари, ни дыма. Беседка показалась ей выше прежнего и словно отступала, убегала прочь. Через тепловую рябь воздуха Анне чудилось, что беседка обрела приземистую коническую крышу ветряной мельницы. Яркие струи искр разносились кругом, словно на сильном, хотя вокруг стоял мертвый штиль, ветру, и озаряли кроны фруктовых деревьев внизу. Анне показалось, что из огня ее кто-то зовет.

– Майкл? – прошептала она. – Это ты? Ты тут?

Ответа не последовало, но Анна улыбнулась, словно получив его. Она бросила обувь на землю и распростерла руки.

– Майкл, – успокаивающе обратилась она к нему, – тебе ничто не грозит. Можешь вернуться.

Но Майкл, если это был он, по-прежнему терзался страхом, и, когда Анна проходила через ворота сада, отвернув от жара стянутое лицо, огонь погас. Она осталась стоять в темноте, захваченная между одним движением и другим, застигнутая переходом от одного чувства к другому, пока перед самым рассветом, услышав щебет пробудившихся птиц, не позволила себе уйти в дом.

11

Пустота

«Нова Свинг», отбыв из Саудади, направилась с заходом на Да Луш-Филд планеты X в неизвестном направлении. Корабль увлеченно прогрызал себе дорогу, а динаточная лихорадка сотрясала корпус. На грузовой палубе расположились саркофаги, древние, чужацкие, и помещать их рядом казалось не очень хорошей идеей. Они проявляли своеобразную синхронизацию: каждый раз, как Лив Хюла меняла курс, саркофаги медленно разворачивались, восстанавливая первоначальное положение относительно корабля. Лив говорила, что они вроде бы осознают присутствие друг друга, но ей никто не верил; пока саркофаги думали, что на них никто не смотрит, они сохраняли инертную неподвижность. Лив старалась не заходить в грузовые отсеки одна. Свободное время она проводила на подключении к системам корабля, пересматривая записи камер внутреннего наблюдения. Ирэн-Мона меж тем глядела в иллюминаторы, восторгаясь чудесами космоса. Порой говорила:

– Толстяк Антуан, а разве ты не слышал про трех стариков в белых панамах, что играют в кости на судьбу Вселенной?

Нет, отвечал Толстяк Антуан, никогда не слышал.

– Звать их Харч Коки[29], Мистер Свобода и Святой. И вот еще: играют они не просто на судьбу Вселенной, но на судьбы всех ее индивидуальных обитателей.

Она говорила, эти трое бросают кости, ценность каждой грани которых меняется день ото дня, и при каждом броске издают какое-нибудь ритуальное восклицание, например: «Носы выше киля!», «Чувак Трент!» или «А пригнись-ка, малышка!» – временами в один голос, порой по очереди. Один из них или каждый саркастически хлопает в ладоши или дует на пальцы, словно обжегшись. А бывает так, что двое ухмыляются третьему и заявляют:

– А теперь ты влип, сынок.

Эту фразу, по крайней мере, нормальный человек может понять.

– И ты встречала этих трех чудиков? – спросил Антуан.

– Во снах, Толстяк Антуан, о да. И коли я это говорю, ты бросай уже на меня смотреть так, словно вот-вот расхохочешься. Сны тоже говорят правду.

Антуан расхохотался, и Ирэн столкнула его с койки.

– Они ставят деньги на кон и играют, Толстяк Антуан. Остановятся ли они хоть когда-нибудь? О, лица их покрыты морщинами, а щеки безвольно обвисают. А еще эти старики плачут.

Почему же, поинтересовался Антуан.

– Потому что, – сказала она, – им видится та же бессмысленная чернота, что мне и тебе.

Толстяк Антуан посмотрел на Ирэн, думая, что он ее любит. Хотелось бы ему почаще говорить ей правду, и наоборот.

– То, что они видят, – сказала она, – прекрасно, хотя и темно. И нет способа узнать, что это такое, даже для них самих.

Тут на корабле негромко прозвенели сигналы тревоги, и голос Лив Хюлы из динамиков возвестил:

– Мы на месте.

Хотя, добавила она, понять, где это, ей не удается.

Предоставленные М. П. Реноко координаты – мешанина фигур и символов, ужимавших одиннадцать измерений до точки в межзвездной тьме, – сперва ничего не явили. Затем возник астероид, сиротливо дрейфующий в сторону Тракта, который его и поглотит после не отмеченного событиями путешествия менее чем через полмиллиона лет.

– На орбите вокруг него какая-то структура, – сумела подтвердить Лив Хюла. И добавила: – Разрушенная.

Потом, когда она выбралась в скафандре наружу, во мрак, на темно-желтом ободке астероида бесцельно замелькал единственный путеводный огонек. Данные мелькнули на дисплеях шлема.

– Активности никакой, – сообщила она. Этого и следовало ожидать. В передней части разрушенной структуры обнаружилась очень старая ядерная энергостанция. Слегка экранированная, без систем управления или движущихся частей, монолитная, подобная реактору в Окло[30]. У противоположной оконечности располагались химические двигатели и динаточный драйвер: первоклассное оборудование, принайтовленное здесь менее пятидесяти лет назад. Казалось, кто-то попытался было спасти, что можно, укрепив новую аппаратуру у основания астероида, но оставил эти попытки, когда механизмы разорвало тестовым ускорением.

– Понятия не имею, как они его вообще засекли. Современная космология учит нас, что если задница у Вселенной и есть, то она именно тут. – (Щелчок.) – Я приближаюсь к разлому.

После этого связь надолго засбоила. На «Нове Свинг» дисплеи ранее демонстрировали передачу в реальном времени с ее шлемокамер, теперь вырубились, а когда включились опять, то передали последовательность не поддающихся интерпретации кадров: корпусные плоскости, оторванные структурные элементы, внезапные провалы, словно бы в особых пространственных взаимоотношениях с астероидом. Целые мили проводов размотались в космос.

– Извините, – сказала она. – Интерференция на линии.

Позже:

– Я внутри.

В сечении полуразрушенная структура являла хрупкие, органического вида трубочки и волокна выцветших голубого, пурпурного, розового и коричневого цветов. Внутри, однако, царил мрак. Торчавшие под странными углами сталактиты и сталагмиты разграничивали коридоры, потом потянулась более знакомая архитектура.

– С чего бы это ни началось, кораблем оно не было. Сдается мне, это вполне могло быть животное. Трубы и провода установлены вручную. Даже корпус – переделка. Все здесь перестроено. Я приближаюсь к реактору. – (Долгая пауза.) – Господи Иисусе! Дыры.

Свет на пятьдесят миллионов кандел, дерганый и неверный, вокруг неидентифицируемого пространства, тени от колонн падают на стены под странными углами.

– Вы это видите?

Она оказалась в какой-то палате. Куда ни глянь, идеально ровные, идеально круглые туннели полуметрового диаметра уходят в древнюю органику. Поверхность их блестела, как после воздействия высокой температуры.

– Это недавно случилось. Примерно во время попыток его эвакуировать или, может, прямо перед тем. Бля! Что это? Что это такое?

Свет пометался по стенам и погас.

Молчание.

– Антуан? Антуан? Вы это видели? Антуан, тут, рядом со мной, что-то есть.

В пилотской рубке «Новы Свинг» встревожились теневые операторы, закрыли руками лица, зашептали:

– Ну что она натворила? Что она опять натворила?

Толстяк Антуан вылетел из каюты и без промедления кинулся в рубку.

– Принять! – приказал он системам. Коннекторы пробурили его мягкое нёбо, он поперхнулся и без предупреждения блеванул, вспомнив, что давал зарок никогда больше не летать. Как только он это ощутил, системы окутали его. Пытаясь отключить навигацию, он на миг уставился во все стороны одновременно. Личность его покинула. Его без конца выворачивало. Отовсюду пошел запах резины, затем корабль попытался его успокоить: стал накачивать подавителями рвотного рефлекса и каким-то дешевым производным норэпинефрина для блокировки обратного захвата серотонина.

– Черт побери, – сипло вымолвил Антуан, – просто пусти меня к себе.

Поликремниевые двигатели полыхнули во тьме. В тот же миг вакуум словно бы ионизировался. Фазовые переходы забурлили в умном нанотехгазе, миллиарды крошечных камер рассеялись между кораблем и астероидом, точно молоки. Но Толстяк Антуан оставался слеп, коннекторы внедрились в него лишь частично и не стабилизировали подключения.

– Эй, Лив? – звал он. – Лив?

Ответа не было. Потом на линии затрещала статика, донесся шум гак-гак-гак – Галактика болтала сама с собой вспышками на сверхсвете.

– Эй? Антуан?

– Господи!

– Антуан, прости. Тут никого. Я совсем потерялась.

Антуан обмяк и стал отключаться.

– Добро пожаловать в общество анонимных алкоголиков, – сказал он Лив Хюле.

– Антуан! Тут тела! Тела!

Если верить оттиснутым над визорами шлемов именам, она обнаружила треть исходной команды, высланной на раскопки. Подобно элементу диорамы или экспонату примитивного театра восковых фигур под названием «Место смерти XIV» или «Окончательная разведка», сидела МЕНГЕР[31], с обвисшими плечами и широко раскинутыми ногами, прижавшись спиной к стене, поникнув шлемом, заведя руки между бедер. СЕРПИНСКИЙ[32] неловко скорчился, опершись на колено, словно предлагал что-то: оказалось, что он нацарапал на предплечье скафандра слово кривизна.