Майкл Бишоп – Ускорение (страница 2)

Население Севильи. Лосон предположил, что все люди на Земле были перетасованы, словно шахматные фигуры, когда сильно дёрнешь шахматную доску. Население каждой социальной общности подвёрглось такому перемещению. Результатом этого зловещего проекта стали хаос и страдания. Ваши уши стремятся быть глухими к звуковым проявлениям боли, но ваши глаза открыты и всё видят, и потому вы ненавидите самого себя за игнорирование окружающих вас людских мучений. Ребёнок-араб, растерзанная женщина-полинезийка, голубоглазый пожилой мужчина, поранившийся о пальму во время моления под тентом киоска. И вы уже почти проклинаете самого себя за то, что остались среди живых.

Вскоре после полудня у входа в Calle de las Sierpes (пешеходную улицу Сьерпес) Лосон остановил свой скутер. Прислонив его к стене, он вклинился в толпу и поднял свою правую руку над головой.

– Я говорю по-английски и ябло ун поко Испаньоль (немного говорю по-испански)! Кто говорит по-английски или по-испански подойдите, пожалуйста, ко мне!

Вьетнамец, или кампучиец, или малазиец схватил оставленный Лосоном скутер и покатил на нём вниз по улице Змей, выписывая извилистые зигзагообразные виражи. Пышнотелая светловолосая женщина с красным лицом стала смотреть на Лосона из ближайшей двери. И тут же за пояс Лосона довольно пылко схватился двенадцати- или тринадцатилетний подросток, который похоже был итальянским мальчишкой – видимо он искал сочувствия у взрослого. Лосон не стал отдёргивать руку парня, но старался не смотреть в его глаза.

– Английский, английский! И немного испанский, – продолжал выкрикивать Лосон.

Двигаясь дальше по улице Сьерпес, он увидел мужчину также с поднятой рукой, который выкрикивал громкие отчётливые слова, но каким-то очень мелодичным образом. Это была явно славянская речь, и вокруг него уже собралось двое или трое человек, привлечённых его призывом. Фактически на переполненной народом торговой улице начали формироваться группки людей, говорящих на одном языке, и Лосон стал опасаться, что слишком поздно поднял руку, чтобы избавиться от одиночества. А что, если те, кто говорит по-английски или по-испански уже собрались в группы выживших? И что, если они уже все куда-нибудь отправились, например, в сельскую местность, где добывание пищи и питья не будет иметь такой хищнический характер? Если это так, то он окажется единственным пропащим виргинцем в этом Вавилоне. И придётся ему говорить на языке жестов и гортанных криков и умереть последним ничтожеством…

– Синьор, синьор, – плакал мальчик, ухватившийся за его ремень. Лосон, опустив глаза на его лицо, произнёс:

– Чао.

Это было единственное слово на итальянском языке, которое он знал, ну, или которое сразу пришло ему на ум, и он проговорил его намного громче, чем собирался.

Мальчик яростно помотал головой, ещё крепче ухватившись за его ремень. Из него посыпались слова, словно плохо лежащие вещи из раскрытого шкафа в тёмную комнату, и все они были неразборчивыми и незнакомыми для Лосона.

– Английский, – вновь закричал Лосон. – Здесь английский.

– И здесь тоже английский, мужчина, – послышался голос из потока людей в конце улицы Сьерпес. – Подождите минутку, я к вам подойду!

Маленький мускулистый мужчина с большой головой и узким подбородком изящно протиснулся мимо толпы и подал Лосону руку. Его пожатие было крепким. Пожимая руку, он навис над итальянским мальчишкой, цеплявшимся за пояс Лосона, и тот прервал свой поток слов, и уставился на новоприбывшего.

– Дай Секомбе, – представился мужчина. – Я лёг спать в Абериствите, что в Уэльсе, где в университете преподавал философию, а проснулся уже в Севилье. Рад встрече с вами, мистер…

– Лосон.

Мальчишка начал опять что-то канючить. Его рука отпустила пояс Лосона, но ухватилась за фланелевую рубашку человека из Уэльса. Секомбе взял мальчика за руку.

– Я тебя понял, парень, – сказал он. – В бильярдной там дальше по улице собралась небольшая группа твоих соотечественников. Пошли, я отведу тебя к ним. – Он посмотрел на Лосона. – Подождите меня, сэр, я сейчас вернусь.

Секомбе вместе с мальчиком растворились в толпе, но меньше чем через пять минут валлиец вернулся, и опять повторил:

– Лечь спать в Абериствите и проснуться в Севилье – просто мучительное проклятье. Но я рад, что жив, сэр.

– У вас есть семья?

– Только отец. Ему восемьдесят четыре.

– Вы везунчик. Я имею в виду, что больше не о ком переживать.

– Возможно, – но тут его голос напрягся: – Вчера бы я так не подумал.

Двое мужчин смотрели в глаза друг другу, а в это время общий плач стал менее истеричным, превратившись в какой-то абстрактный гул. Люди сновали между ними, а кто-то рассматривал их из вестибюлей и с балконов зданий, словно к чему-то прицениваясь. Краем глаза Лосон заметил, как круглолицая женщина в меховой накидке внезапно резко упала на тротуар и видимо сильно ударилась. Женщина-эскимоска, похоже, умирала, а прямо в это время какой-то ребёнок стал срезать с её шеи бусы с зубами и ракушками.

Лосон повернулся в сторону упавшей женщины, наблюдая за этим грабежом. Разозлившись, он расстегнул свои наручные часы и запустил ими в голову мальчишки. Они задели того по касательной, слегка расцарапав ухо.

– Ты, шакалёнок, а ну марш отсюда!

Светловолосая женщина с красным лицом, что следила за Лосона из ближней двери, толкнула мальчишку с ножом, двинув его своей ногой прямо в зад. После этого она подняла брошенные часы, приподняв юбки, и опять заняла свою позицию в дверях кафе, где находилась до этого.

– В этом климате, в этой среде, – проговорил Дай Секомбе Лосону, – эскимоска обречена. Тут и психология, и эмоции, да и простая физиология. Несколько человек уже умерло от этих причин. Здесь мы мало что можем сделать, сэр.

Лосон повернулся к валлийцу с выражениями страха и отчаяния на своём лице. Как этот кучерявый обломок человека всего за три-четыре часа пришёл к состоянию обыденного рассуждения о смертях простых людей на улице? Это всё от того, что небо над ними голубое, а здания вокруг, принадлежащие различным эпохам, стоят непоколебимыми?

– Вы зря пожертвовали свои часы, Лосон, – произнёс многозначительно Секомбе.

– Какого дьявола эта бедная женщина здесь оказалась? – требовательно сказал Лосон, обводя рукой окрестности. – И какого дьявола мы все здесь оказались?

Кровоточащие раны и первые сладкие намёки на начинающиеся разложения словно насмехались над пылом его негодования.

– Хорошие вопросы, – сказал валлиец и, взяв Лосона за руку, повёл его прочь с улицы Сьерпес. – К сожалению, я не могу дать ответы на них.

3

Этим вечером они ели жареную рыбу и пили пиво в маленькой грязной квартирке над магазином, витрины которого были сплошь заставлены упаковками c различными презервативами. Рыбу они раздобыли в пескадерии (исп. – магазин рыбы) – за магазинами этого типа тут стали присматривать греки и выходцы из Югославии, которые держали рыбные магазины у себя на родине. Пиво они взяли в одном из баров на улице Змей. И рыба и пиво были одной и той же температуры – комнатной, – но вкус у них был неплохой.

К вечеру общий плач, который днём превратился в печальный гул, вновь приобрёл утренние нотки ужасной скорби и горя. Плач уже не был таким громким, как утром, но это только потому, решил Лосон, что в городе, вероятно, стало меньше людей – кто-то умер, но большинство, не представляя реальных масштабов возникших перед ними расстояний, просто отправились в направлении своего дома.

Лосон жевал зажаренную в соусе рыбу и запивал её слегка горьковатым пивом Cruz del Campo.

– Разве это не прелесть, – говорил Секомбе, сидя на плитке подоконника одного из окон, – ужинаем над магазином резиновых изделий. И это – в католической стране.

– Я баптист по вероисповеданию, – сказал Лосон, вдруг поняв, что его религиозные предпочтения сейчас неуместны.

– О, – сразу воскликнул Cекомбе, – думаю, вы можете получить любую резинку на выбор.

– Конечно. За четвертак. В мужской комнате любой автозаправки.

– Прошу прощения, – извинился Секомбе.

Они ели какое-то время в молчании. Лосон, прислонившийся спиной и затылком к прохладной голой оштукатуренной стене, издал сильный стон, возникший в его груди. И тут же этот стон вновь повторился – так Лосон внёс собственный вклад в плывущую над городом какофонию страдания и горя. И он ничем не отличался от остальных страдальцев, разделявших его боль, но при этом сосредоточившихся на своих бедах.

– Чем вы занимались… в Линчбурге, – неожиданно спросил Секомбе.

– Юридическое обслуживание кампусов для ветеранских организаций. Я езжу по четырём колледжам в нашей округе и помогаю решать проблемы ветеранам вооружённых сил, с которыми они сталкиваются в вузах. Я пытался следить за тем, чтобы… боже мой, Секомбе, а какое уже до этого дело? Я потерял свою жену, и мои девочки, боюсь, погибли.

– Карен и Анна?

– Им, соответственно, было пять и три. Я учил их играть в шахматы. Карен иногда даже обыгрывала меня, если я играл без ферзя. Анна знает, как ходят все фигуры, но у неё нет такого терпения, как у сестры – ведь ей всего три года. Да-а. Бывает, она смахивает фигурки с доски и складывает руки на груди, а мы начинаем их искать. И потом достаём из-под дивана среди пыли и пешки, и коней… – Лосон замолчал.