Майкл Бишоп – Самурай и ивы (страница 8)
“Держу пари, что Басенджи мог бы выращивать его в магазине Кудзу”, — подумала она, — “если бы у него хватало для этого места. Но лишнего места у него нет.”
Она надела платье, натянула колготки телесного цвета. Что она собиралась делать? По магазинам ходить не планировала. Роквелл. Она села на стул Басенджи и стала рассматривать гравюры. Какой-то выступ кольнул её в спину.
— Ой.
Это оказался уголок старого потрёпанного блокнота, застрявшего между спинкой стула и мягким сиденьем. Квикег вытащила его и стала листать.
Господи, какие запачканные страницы. Басенджи писал таким крошечным почерком, что она еле разбирала написанное — словно этот блокнот был последней бумагой в мире, и Басенджи крайне экономно тратил её. Она с силой повернула страницы, и блокнот раскрылся ровно посередине. На раскрывшихся страницах почерк Басенджи оказался ещё плотнее, чем в остальных местах. Она прочла:
Этого было для неё вполне достаточно. Бушидо. Буу-ШИИ-доо. И что это такое? И некоторые другие слова на странице также показались ей забавными. Она стала листать назад, торопливо переворачивая страницы. Это был своего рода дневник, только не очень аккуратно заполняемый. Он начинался с 2039 года — то есть семь лет назад. Год или два вроде были пропущены. Она перестала листать, когда наткнулась на это:
Вау. Квикег прочитала это стихотворение вслух. Оно не было лучшим, но на этой странице блокнота явно выделялось. Оно было выразительным и было ей понятно. Квикег продекламировала другое:
Декламируя вторую строфу стихотворения, Квикег встала со стула и стала расхаживать по комнате. Она читала вслух, пока не дошла до слова “листья”, а затем остановилась. Одновременно она и замерла, что было неожиданно, так как её почти охватил поэтический экстаз. Дальше также шли две строфы, но Басенджи их жирно замарал — уверенными красными штрихами. Он так плотно их начертил, что она не смогла разобрать ни единого слова в этих строфах.
Она вернулась к началу стихотворения, активно жестикулируя рукой и расхаживая туда-сюда мимо каменной полки. Стихи были неплохие, или не очень плохие. Во всяком случае, читая их не в первый раз, она поняла, что они о том бонсае, который она хотела вчера купить. Ну, или о другом очень на него похожем.
В конце страницы Басенджи написал дату — зима 2041 — и два слова “Эдипова чушь”.
Квикег положила блокнот обратно на стул, засунув туда же, откуда она его вытащила. Ещё несколько минут она расхаживала, напевая разные вариации фразы “ты дал мне иву”. И куда Басенджи ушёл? Может, чтобы закрыть магазин на воскресенье. Во всяком случае, если бы он не ушёл, то сгорбился бы над своим дисплеем и барабанил свои статейки в
Часы над кухонным столом показывали 11.10. Квикег вернулась в свою спальню и позвонила на квартиру Таю Костурко, проживавшему на более высоком уровне в этой же Башне.
Ей очень вежливо ответила его мать, а потом позвала Тая.
Квикег сказала ему:
— Жду тебя за ленчем в супермаркете Четвёртого уровня.
— Спать хочу, — пробурчал он.
— И сколько ты там вчера ещё оставался.
— Пока не закончилось. Было великолепно. Все так говорят.
— Но я есть хочу, Тайгер.
— И где, в супермаркете?
— В магазине
—Ладно, через тридцать минут.
— До встречи.
Быстро-быстро она приняла душ-спрей, который не принимала перед сном. После этого надела летнее платье — оранжевое с жёлтым.
Возможно, у них есть в продуктовом отделе мускатины, которых доставили по океану из Востока или Мадагаскара (ха-ха), а может и из лесов Кудзу, куда по слухам, никто не осмеливается больше заходить. Если мускатины есть, она купит немного для своего отца. Прошло уже больше двух недель, как она посещала Бондвиль. Она возьмёт с собой Тая и познакомит со своей мамой …
Квикег вышла из квартиры за пятнадцать минут до субботней перемены работы, и поднялась на Четвёртый уровень ещё до того, как толпы запрудили коридоры.
12. Саймон Хадака Фаулер
Квартира была пуста. Но он увидел на кухонном столе миску, в которой на дне лежали остатки хлопьев, и стакан с небольшим количеством сока. Рассматривая ветви ивы, он увидел над остатками завтрака часы, показывавшие 12.40. Они показывали точное время, так как всеобъемлющей сетью были соединены с Часами, которыми управлял компьютер, установленный в башне Нового Персикового Дерева. И что это значит? Он был разочарован тем, что Квикег не оказалось дома (это разочарование стало необычным ощущением для него, как он понял), но был немного доволен тем, что время для него не играло особой роли. Разочарование и удовлетворение противоречили друг другу, вызывая у него некое квази-умиротворение.
Поставь бонсай куда-нибудь, Саймон.
Продолжая держать растение, он осмотрелся. Куда поставить? На то место, где он будет смотреться лучше всего. Прекрасно. Но центральная комната их квартиры не подходила по многим параметрам. Возле его стула? У какой-нибудь стороны кухонного стола? Под гравюрами Роквелла? Ни одно из этих мест не годилось.
Ну что ж, было совершенно понятно, зачем он принёс иву на Девятый уровень — как ему, так и Квикег. Бонсай надо поставить так, чтобы они, обменявшись взглядами, недвусмысленно всё бы поняли.
Очень хорошо. Поэтому Саймон Хадака Фаулер отнёс горшок с растением в спальню Квикег (он впервые переступил через порог этой комнаты) и поставил его в футе от её кровати. Она бросила свою ночную рубашку, как он заметил, на подушку. Её присутствие, её аура ощущались в комнате как некие пикантные благовония, ещё не успевшие выветриться. Это было хорошо, так и должно было быть.
Но беспорядок на кровати плохо гармонировал с миниатюрным деревом, но так как он не мог прикоснуться к её ночной рубашке, он не мог прибрать постель. Тогда Басенджи передвинул деревцо к дальней стене спальни. Затем он сходил в свою комнату и принёс свёрнутый бамбуковый коврик и небольшой лист рисовой бумаги, также скрученный в трубку. Он подстелил бамбуковый коврик под блестящий горшок, в котором находилась ива, и прикрепил бумажный свиток к стене, наподобие той ленты, которую прикрепили Тай с Квикег к гравюрам. Он вышел и вновь вернулся. На этот раз он принёс и поставил на коврик рядом с бонсаем фигурку восточного воина, поднявшего меч.
Свиток, дерево, фигурка формировали тройственную конструкцию. Это хорошо. Это то, что и следовало сделать. В свитке было коротенькое стихотворение, которое он написал ещё будучи мальчиком:
Отец критиковал его за то, что он напутал со слогами и написал о недоступных вещах — луна, гора, облака. Мать похвалила его, сказав, что всё хорошо. Он никогда не стремился что-то исправить в стихотворении.
Саймон Фаулер вернулся в свою спальню, снял брюки и тунику, и выполнил свой ежедневный набор физических упражнений, которые не сделал утром. Затем он принял спрей-душ, ощущая на стенках кабинки прохладные капли от предыдущего спрей-душа, который принимала Квикег. Они ещё удерживали запах её чистого тела.
Саймон оставил на кухонном столе свой обед. Он прекрасно знал привычки Квикег и понимал, что у него впереди в одиночестве целый день, а может и вечер. Всё хорошо. Его душа отдыхала. Небеса примут Саймона Хадаку Фаулера: луна, гора и облака. Впервые за одиннадцать лет ему показалось это совершенно неизбежным. Остались только требования совести и чести. После обеда он уселся за компьютер и начал писать свои статьи в
13. Свадебные колокольчики
Тай Костурко и Квикег пришли сразу после восьми часов, улыбавшиеся и сильно взбудораженные. Они долго лежали друг на друге в старой спальне Джорджии в доме, находившемся в районе Бондвиль, настолько опустошенные, что не имели сил не только надеть свои одежды, но и даже слезть друг с друга. Длинная рубашка парня с вышитыми цветами, которые росли и вверх, и вниз по рукавам, можно было надеть как на одну, так и на другую сторону — отличить было невозможно. Также пылающий шарф Квикег походил на использованную салфетку для лица — был весь безобразно измят.
Фаулер, когда вышел из своей комнаты поприветствовать их, мгновенно отметил это, поняв, что между ними был сексуальный контакт. Интенсивный сексуальный контакт. Этот контакт и раньше очевидно выпячивался из их жестов и светящихся лиц, но тогда Басенджи был равнодушно-безразличен к этому. Сейчас ему было не безразлично, и он улыбался.
— Басенджи, — сказала Квикег и положила свою ладонь ему на плечо. — Мы собираемся пожениться — Тай и я.
— Да, это так, — подтвердил парень, улыбаясь и не понимая, что ударяет этой фразой по защитной улыбке Басенджи. Тот вытащил из-за спины свой потрёпанный блокнот и опустил его на пол так осторожно, словно он был какой-нибудь инкунабулой.