Майкл Бишоп – Самурай и ивы (страница 10)

Она засмеялась.

— Ставлю на то, что ты сможешь научиться кататься на роликах. Ставлю и на то, что ты даже сможешь научиться летать на самолёте, если только начнёшь этим заниматься.

15. Гериатрический хостел

Положив свою ладонь на голое девичье плечо, Саймон Фаулер сказал:

— Я хочу рассказать тебе одну историю, Квикег, которая случилась одиннадцать лет тому назад. — Всю свою жизнь после случившегося он искал, кому рассказать её, и до сих пор единственного слушателя он находил только в лице своего собственного блокнота. — Полагаю, это моё признание.

— Если это произошло одиннадцать лет назад, видимо, это случилось не со мной.

Он замолчал. Она вообще его слышит?

Она почувствовала его волнение.

— Нет-нет, всё хорошо. Я не про то. Продолжай, Басенджи.

И тогда он сознался, сделав для своей совести то, что Квикег, Тай Костурко и бонсаи каким-то образом смогли сделать для его души.

— Одиннадцать лет назад я поместил свою мать в Гериатрический хостел Городского ядра. Ты знаешь, что это такое?

— Полагаю, что да.

— Ну, это место для старых людей, которое одновременно является для них и больницей и общежитием. Некоторые из стариков фактически не были больны и проживали в отдельном крыле, считай, гостинице. Большинство, кто оказывался там, просто ожидали своей смерти. Называется оно Гериатрический хостел, но это название совершенно противоречиво, так как по сути заведение должно давать надежду, но вы знаете, что никакой надежды уже нет.

— Я не понимаю, какую надежду может давать здание, переполненное старыми людьми, — проговорила девушка. Она, улыбаясь, ждала его ответа, который он не спешил давать. — Это такая шутка, Басенджи? Один из твоих заумных каламбуров? Ты не один такой умный, способный их выдумывать, имей в виду, — прыснула она. — И хороший тоже не один.

— Туше, — его поддели, должен был он признать. Спасая лицо, он ущипнул её за сосок. — Можно мне закончить.

— У-ух. Да-а. Не делай так больше.

И Джорджия Кауторн стала слушать историю о том, как он поместил свою мать, Казуко, родившуюся в 1970 году в реконструированной Хиросиме, в городской Гериатрический хостел. Его матери было только шестьдесят пять лет, но он заботился о ней, как о маленьком ребёнке шести или семи лет, после того, как в 2028 году (в год, когда родилась она, Джорджия) умер Захарий Фаулер “от инсульта мозга”.

От Казуко он почерпнул все те знание, которые у него были о садоводстве, бонсаи и проектировании миниатюрных ландшафтов. И когда он стал достаточно взрослым, чтобы самому всем этим заниматься, он брал её с собой в магазин Кудзу, несмотря на все трудности, связанные с тем, что надо было катить инвалидную коляску с матерью по коридорам Башенного Комплекса, поднимать и опускать её в лифте, продираться через пешеходные зоны и перебираться через давно нечиненый асфальт с постоянными рытвинами. Врачи сказали ему, что они не видят улучшения состояния её ног, что, возможно, связано с гибелью нейронов — нервных клеток — в её головном мозге, вызванном кислородным голоданием. “Старческая гибель”, — сказали они. Наверное, так оно и есть. В любом случае, они не знают, как исправить ситуацию, так как нет надёжных средств для восстановления структуры сосудов мозга и увеличения уровня кислорода в крови.

— Один из них назвал это кислородной “полезной нагрузкой”, — проговорил Саймон Фаулер. — Космический жаргон. Космонавты в спускаемом модуле Орёл были его полезной нагрузкой.

— Они говорят то, что должны говорить, Басенджи, — сказала Джорджия. Ей показалось, что он погружается в печаль, но это было не так.

— Наконец я пошёл и переговорил с людьми из Гериатрического хостела. Это были бездомные, просившие милости, больные из госпитального сектора и старики, проживавшие в квази-гостинице. Были и те, кто изучал их. Директор рассказал мне, что преждевременное явное старение моей матери, возможно, есть реакция на изменения в её повседневной жизни, с которыми она не в состоянии справиться.

“Знаете”, — сказала он, — “ваша мать родилась в Хиросиме. Она приехала в нашу страну с вашим отцом ещё в прошлом веке. Он видела, как Атланту накрывали Куполом — в течение десяти лет над её головой, расчерчивая небо, висела стальная сеть. Соединённые Штаты превратились в Мировую Городскую Федерацию ещё до того, как она получила гражданство. Так что первые выборы для неё проходили уже под новым Городским Уставом. Вы родились после того, как ваши мать и отец получили право голосовать. Ей тогда было тридцать семь лет, и она почти не почувствовала улучшения своих прав, мистер Фаулер. Двадцать лет она посвятила тому, чтобы вырастить вас, а к этому времени Городское Ядро полностью обрезало все контакты с их родиной, не говоря уже о связях с представителями других народов. В результате ваш отец превратился в алкоголика. А потом он, кто был единственным соотечественником вашей матери, кого она знала и с кем могла поговорить о своей родине, был настолько жесток, что бросил её. Ощущение времени для вашей матери, мистер Фаулер опрокинулось, эмоциональная и культурная привязанность к жизни покинули её. Психологический метаболизм её сущности ускорился, чтобы идти в одной поступи с теми изменениями в окружающем мире, которые она видела. Она стала стремительно стареть, потому что чувствовала, что должна стареть, что хронометрически не может не стареть” Психологически она не старше и не моложе любой нормальной женщины в шестьдесят пять лет. У нас здесь и некоторые другие жертвы того же недуга, кому-то нет и пятидесяти лет. Корни этого синдрома, фактически, старше нашего века. Намного старше. Оставляйте свою мать у нас, мистер Фаулер, и мы попытаемся помочь ей. Это всё, что я могу вам обещать.

Я повторил: “Все эмоциональные привязанности покинули её. Но у неё же есть сын, как вы знаете.”

“Да”, — ответил он (его звали Лиланд Таннер, кажется), — “как вы говорили мне, вы корили себя за то, что не были для неё вашим отцом. Или даже улучшённой его версией: сохранив все его достоинства и не имея ни одной из его слабостей. Ваше собственное понимание вины глубоко простирается в это представление, и вы как бы вините себя за то, что были единственным и поздним ребёнком, вследствие чего вы ни на что не могли влиять. И вы хорошо поступили, что пришли к нам искать помощи.”

— Ты же сейчас не чувствуешь за собой вины, правда? — спросила Джорджия.

— Я так не думаю. Даже если я и чувствую её, то не признаю. Самая большая моя вина впереди.

— Я отдал (продал) свою мать в Гериатрический хостел. Как я говорил, они использовали постояльцев для научных исследований, и предложили мне значительную сумму, чтобы я разрешил проводить такие исследования над моей матерью. Я дал разрешение. Они пообещали мне, что она, как и все остальные, будет получать всеобъемлющую заботу и всесторонне лечение, и не будет подопытным кроликом. И я думаю, директор сказал мне правду. В течение первого года я посещал Гериатрический хостел каждую неделю, а то и по два раза в неделю. В среду вечером и в воскресенье. Они работали над тем, чтобы изменить мамино понимание возраста, вернуть её в нормальное ощущение шестидесятилетней женщины, замедлить её старение до так называемого нормального порога. Хотя директор и не верил в действенность биохимического подхода, и мне казалось, что это хорошо. Никаких неапробированных депрессантов или галлюциногенов. Вместе этого они поместили мою мать в строго контролируемую обстановку, в комнату, где все процессы происходили медленно, но в точно предписанное время. Они поощряли введение в её жизнь японских мотивов — в декорацию её комнаты, в отбор материалов для её чтения. Каждый раз, как я приходил, я приносил с собой какой-нибудь бонсай. Если он оставался на несколько дней, сиделка выносила его на балкон за окном её комнаты, которое директор приказал закрывать шторой — её по-прежнему окружали только декорации. Было фальшивое окно, расположенное напротив занавешенного — головизор — по которому показывали голограммы японских садов в Сан-Франциско, и моя мать могла видеть, как по ним постоянно гуляли разные люди. Также она могла на коляске подъезжать к этому “окну” и опускать или поднимать штору на нём. Более того, они разрешили другим постояльцам хостела навещать её и рассказывать новости о жизни нашего Города и других Городских Ядер, но только они проверяли и ограничивали эти новости.

Первый месяц прошёл, но прогресса не было. Мало что принёс и второй, а на третий она стала делать попытки прогуляться, используя алюминиевую подвижную раму, которая стояла в её комнате с самого начала. Но это длилось совсем недолго. Директор по туннелю отправился в Ядро Вашингтона на конференцию. Пока его не было, кто-то предложил небольшую корректировку, перемешав пациентов. Мы думаем, что этот неудачный ход и привёл к ухудшению. Вначале ничего не случилось. Фактически мою мать перевели в комнату, почти такую же, как и раньше — с фальшивым окном, по которому показывали голограммы ботанических садов Сан-Франциско. И в остальном компоновка почти не отличалась от предыдущей комнаты. Но, хотя корректировка была произведена во время сна матери, она всё равно подействовала. Как сказал позднее директор, она оказала ключевое влияние, поскольку, если бы мать видела, как её перемещают, у неё не сформировалось бы такое сильное ощущение дезориентации.