Майкл Бишоп – Самурай и ивы (страница 7)
— Нет, — ответила она. — Не уставала. Ты знаешь, что такое вольное планирование?
Он помотал головой.
— Это выражение используется для обозначения того, что делает самолёт, когда у него отказывают двигатели. Здесь внизу мы планируем после хорошей гонки по коридорам, от которой наши шарики в ботинках крутятся как ненормальные. Да. Настоящее планирование. Твоё тело скользит как ракета или стрела, голова вздёрнута, весь напряжён и полагаешься только на свои мышцы, чтобы не упасть. Душевным планированием мы это называем — всё становится гладким и пушистым. И это ощущение делает нашу жизнь очень классной, Басенджи. Оно лучше, чем спиртное или новые персики — оно превосходит всё, о чём я могу только подумать. Делая это, ты забываешь о бетоне, о всех этих этажах и о том, что больше никогда не увидишь Луны. Это так и есть. Это настоящее душевное планирование. О чём тебе, Басенджи, и говорил Тай. Вот почему мы роллеры.
Квикег замолчала и присмотрелась к лицу своего сожителя по квартире. Оно покраснело — краснота разлилась по его светло-коричневым щекам. Чёрт, она снова его позорит. Кондиционирование воздуха нивелировало тепло от пунша, и её ногам стало холодно. Она пересела, убрав ноги под себя, при этом совсем не обратив внимание на то, в каком порядке была её юбка. И вот сюрприз — он совсем не спешил отводить свой взгляд от неё и её юбки.
Хорошо ли это было для него, ведь он был чопорным как джентльмен — что бы ни значило это слово. Тай очень часто употреблял его, и отчасти оно подходило Басенджи. В их трёхкомнатной квартире с ванной комнатой между двумя спальнями крайне сложно проявлять чрезмерную стыдливость, ритуальную или настоящую, если вы только не мастер в этом деле. Но Басенджи был им. Он всегда был полностью одетым, а если она роняла перед ним полотенце или появлялась со сна из своей спальни в одной только ночной рубашке, о-оп, он тут же поворачивался и чопорно, как джентльмен, выходил из комнаты.
Но сегодня вечером его щёки выглядели так, словно их кто-то грубо ущипнул, а её манипуляции со своими зулусскими ногами прямо перед ним, никак его не обескураживали. Его глаза пробежали по всему её телу, в них сверкал разбуженный пуншем юмор.
— И что ты будешь делать, когда станешь старой для роликов?
— Ну, я собираюсь заниматься этим, по крайней мере, лет до сорока. Люди начали раскатывать на роликах по городу ещё за десять лет до моего рождения.
— А затем что? После сорока лет? Ты проживёшь больше шестидесяти лет.
— Буду делать что-то. Я умру в замечательный 2128 год, когда Купола уже не будет и земля станет такой, какой она была раньше.
— Ну а что произойдёт до этого, когда ты уже перестанешь кататься на роликах?
— Дети. Я буду растить своих детей, а когда стану слабенькой, попрошу своих детей общаться и ухаживать за мной. Если я буду нуждаться в этом. Или захочу этого.
— Я как ты будешь знать, что не хочешь, Квикег?
— Я похожа на мою мама, а ей никого, кроме моего папы, не надо. Она любит всех нас, я знаю, но, если с нами что-то случится, она не расклеится. И не упадёт духом. Как и я.
— Может быть, — сказал он несколько нагловато и отвёл от неё взгляд. Он прошептал: “Дети”, словно не мог поверить в это слово.
Квикег отметила про себя, что Басенджи налил себе вторую порцию и стал цедить напиток маленькими глотками. Но он ни о чём не говорил, хотя она и плюхнулась перед ним в совсем нескромной позе. Он пошёл спать на свой стул. Спасибо, спасибо тебе за волнительный вечер. Да, вот что это было — волнительный вечер. Самый обещающий из всех вечеров, что она провела вместе с ним в этой квартире. Он был таким миленьким … Басенджи …
Квикег убрала с его коленей тяжёлую кружку и сняла с него обувь. Затем с кружкой в руке она стояла перед гравюрами Роквелла. Её поразило, что она похожа на родителей из
Она ещё очень долго укладывалась спать …
10. В спускаемой кабинке лифта
Саймон Хадака Фаулер, по-другому Басенджи, проснулся и встал со стула, на котором его оставила Квикег. Он не видел никаких сновидений, в том числе и того сна, в котором он крошечный пытается влезть на полки в его патио за теплицей. Обычно он не ходил в магазин Кудзу по субботам, по крайней мере, не открывал его для покупателей, чтобы не вредить растениям в Шаббат. Но в это утро он вошёл в свою комнатку и тихонько переоделся. Он ушёл из квартиры за два часа до того времени, когда городские метеорологи включали дневной свет.
Проходя мимо её спальни, он остановился.
— Квикег, — позвал он.
Никакого движения в ответ. Светящийся циферблат часов над кухонным столом давал слишком мало света, чтобы можно было что-нибудь разглядеть. Очень хорошо.
Басенджи вышел. Через коридоры Девятого уровня, потом лифтом наверх, далее по пешеходным дорожкам в этот немного неприятный район, в котором магазин Кудзу пытался соединить разрушающиеся здания-монстры своими цветочными цепями.
На входной двери он переключил надпись на ОТКРЫТО. Войдя в теплицу, под флуоресцентным светом в ней он работал с растениями, пока искусственно включённый рассвет не дал ему достаточно света, чтобы выйти в патио.
Утро прошло, и за это время у него даже было несколько покупателей. Но он постоянно думал о Квикег. Вдруг он помотал головой и сказал: “Дети”. Она видимо подумала, что когда твои силы иссякают, ты полагаешься на своих взрослых детей? Ну не во всём, конечно. Она рассчитывала и на свои силы также. По примеру своей матери — так она говорила.
В час полудня, когда было следующее изменение, Басенджи взглянул на формируемую им иву, которая стояла под навесом. В двух закрытых тёплых местах с мхом сфагнумом уже начинала зарождаться жизнь. У него появилась надежда. На это уйдёт год…
Он полил все стоявшие на полках растения. Затем взял бонсай с ивой, с которой ничего не делал, и пошёл вместе с ней к выходу из магазина. Закрывал дверь на ключ он весьма неуклюже, держа в руке миниатюрное деревцо в мелком восточном горшке, и долго провозился с замком.
После этого он направился к лифту в здании Нового Персикового Дерева с плакучей ивой в руках, которая наполовину скрывала его лицо. В лифтовой кабинке его окружали семь или восемь чёрнокожих мужчин и женщин, и Басенджи пытался притворяться, что не прижимает изо всех сил горшок с ивой к своему животу и груди. Со всех сторон стали раздаваться смешки. Грубый Большой Подвал потом поглотил их всех, представ, словно непреодолимая стена воды.
— Что это там у вас, мужчина?
Басенджи собирался было отвечать, но его опередили.
— Куст. Он несёт его домой.
— Это не куст, Джули-бой, это дерево.
— Да, и у него не получилось нормально вырасти, вам это любой скажет.
— И зачем вы тащите это милое дерево в подвал? — спросила его какая-то женщина. — Оно не должно находиться внизу — ни в коем случае.
Басенджи опять не дали ответить.
— Он несёт этот куст своей собаке, — проговорил Джули-бой. — Скорее всего, он спрятал пса в своей квартире.
— Пса?
— Да. Маленького пса, который не производит много шума. Чтобы его не затаскали по судам всякие тролли.
— Это дерево для украшения, — сама себе ответила женщина, задававшая вопрос.
— Он несёт его своему псу.
Вокруг него роились домыслы, забавные домыслы. Он не мог вставить ни слова. И вот все они достигли дна, больше нигде не останавливаясь: экспресс до Девятого уровня. И все они вышли.
— Он несёт это своему псу, — настаивал Джули-бой. — Тому уже не надо будет задирать свою лапу на стену.
— Грёбаное дерево, — сказал кто-то. — У вас грёбаное дерево.
И это вызвало взрыв смеха, тем более женщина, ехавшая с ними в лифте, уже ушла далеко от них. Сказавший это, выглядел самодовольным. Однако, когда все разошлись по своим коридорам, этот худой человек со светлыми глазами подошёл к Басенджи.
— Заботьтесь о нём, — сказал он. — В таком месте растение погибнет. Имейте это в виду.
И после этого он тоже ушёл.
Басенджи аккуратно удерживая бонсай, наконец, отошёл от лифтовой площадки и вступил в плохо освещённый холл, от которого свернул в широкий коридор, ведущий к его квартире. Подойдя к ней, он переложил свою иву в руках, освободив большой палец правой руки. Приложив его к электрическому глазку, он открыл дверь.
11. Декламируя стихотворение
Квикег, проснувшись, была удивлена и разочарована тем, что Басенджи уже куда-то ушёл. Стоя за кухонным столом в своём пеньюаре, она ела из миски хлопья (чешуйки, напоминавшие раскрашенные ногти, превращавшиеся в мягкую пасту, когда она перемешивала их ложкой) и пила быстро растворимый апельсиновый сок. Она мурлыкала какую-то абракадабру и давила голой ногой воображаемые виноградины — мускатные виноградины. Её отец называл их мускатины. Этот сорт винограда иногда продают в магазине