Майкл Бишоп – Ее муж – Homo habilis (страница 8)

– Продать ресторан? Пол, да ты же влюблён в него.

– Когда-то был влюблён. Я держался за него все эти пятнадцать месяцев, потому что думал, что, может, мы вновь соединимся с тобой. Но мне это кажется всё менее и менее вероятным, или нет?

Трубка молчала, так что я испугался, что Рут-Клер прервала разговор. Но она ответила:

– Я не понимаю, зачем твоему потенциальному покупателю хочется встречаться со мной.

– Потому что он восхищается твоими работами, и это правда, – продолжал лгать я. – Ты же помнишь свои трёхмерные картины, которые ты нарисовала для комнаты современного периода, и что выставлены в Музее Высоких искусств в Атланте? Он уже четыре или пять раз приходил туда посмотреть на них. Ну, давай, Рути. Он хочет посмотреть на тебя живьём. Я пообещал ему, что ты согласишься. Это поможет мне заключить сделку.

Она вновь затянула с ответом:

– Пол, есть причины, по которым я не хочу оказывать тебе такую помощь. – Она дала мне время обдумать их. – Ну, хорошо, – добавила она, – приводи его. Я отложу свою работу и попрошу Адама исчезнуть на часок, другой.

Она повесила трубку до того, как я успел её поблагодарить.

Во время этого разговора Ноллингер торчал под моим локтем.

– Я ничего не знал о вашем ресторанном бизнесе, – сказал он мне. – И если говорить об искусстве – о нём я тоже практически ничего не знаю.

– А то, что вы любите, вы знаете?

– Я извиняюсь.

– Не берите в голову, – ответил я. – Выйдем отсюда.

* * *

Несмотря на свой музыкальный талант и учёные степени по антропологии и поведению приматов, Ноллингер не лгал в отношении своего невежества в искусстве. Пока мы ехали на ферму Парадайз, я убедился в его ужасающем незнании этой сферы. Беспокоясь, чтобы он очень быстро не выдал себя, я всю дорогу задавал ему вопросы и инструктировал его. Ему были известны такие величины эпохи Возрождения, как да Винчи и Микеланджело, но, похоже, его изучение искусства остановилось на пороге семнадцатого века, оставив времена от этого века и по современность как terra incognita. Ноллингер вообще ничего не знал ни об импрессионизме, ни о постимпрессионизме, ни о любом другом течении двадцатого века. Он считал Винсента ван Гога известным писателем-фантастом, был уверен, что Пабло Пикассо до сих пор жив-здоров и проживает во Франции, и полагал, что художник Ньюэлл Уайет был куда более великим, чем его сын Эндрю, который рисовал только амбары и неподвижных людей. Ноллингер не слышал ни об одном современном художнике, которых Рут-Клер ценила больше всего.

– Вы выглядите откровенно фальшиво, – сказал я презрительно. – Она разоблачит вас за три минуты. Хотя нет, ещё быстрее.

– Послушайте, мистер Лойд, но это же вы предложили мне сыграть эту роль.

– Да, – ответил я. – Знаю, что я.

– Почему бы вам просто не сказать ей правду?

– Правда не позволила бы вам попасть сюда. – Я въехал на гравийную площадку перед домом. – Вы бы по-прежнему сидели в Бьюла Форк, дудели бы в свою дудку и ждали своего фактически украденного обеда.

Ноллингер напрягся. С видимым усилием он проглотил ответ, который уже собирался сказать мне. Излучаемая им атмосфера яростной внутренней решимости, начала меня беспокоить.

Рут-Клер встретила нас у входа в дом. Она пожала руку Ноллингеру и пригласила нас зайти. Мы стояли в фойе, украшенном статуями, словно посетители музея в ожидании экскурсовода. Я не переступал порог дома с сентября, и сразу почувствовал слабый запах обезьянника, который оставил Адам в Западном Береге и который невозможно было игнорировать, как и плесень на куске сыра. Ноллингер учуял его также. Этот запах макак был совершенно неуместен в похожем на амбар поместье на Юге США. Рут-Клер, вероятно, уже привыкла к нему, но она уловила нашу обеспокоенность запахом, но посчитала, что она вызвана затхлостью воздуха в запертом доме после по-настоящему суровой зимы.

– Я совсем не ваш поклонник, – сразу выпалил Ноллингер. Его желтоватое лицо приобрело цвет спелой сливы. – Нет, я бы, наверное, им стал, если бы увидел ваши работы, но я их не видел. Я здесь под прикрытием.

– Преступники, – пробормотал я.

Рут-Клер озадаченно посмотрела на меня. В ответ я потёр холодную голову сатира из гранита, установленного рядом с дубовым шкафчиком для посуды, занимавшем в фойе центральное место (это был сатир-ребёнок с дудкой, напоминавшей ту, что была у Ноллингера).

– Я здесь, чтобы увидеть Адама, – сказал он.

Моя бывшая не сводила с меня глаз.

– Он сейчас охотится где-то поблизости, – ответила она кратко. – Как так вышло, что вы знаете о нём?

– Видно Ливия Джордж проговорилась, – брякнул я. – От Ливии Джордж узнала Эдна Твиггс, ну а от неё – весь мир.

– Здесь, – сказал Ноллингер и вручил Рут-Клер пачку фото, которые я сделал, сидя на древесной магнолии напротив лестницы в ванную комнату. Но он благоразумно утаил три или четыре фотографии. Не отводя от меня своего лица, Рут-Клер просмотрела всю пачку.

– Ты – Иуда, Пол – ты самый худший и вероломный предатель, которого я когда-либо знала в своей жизни. И я даже была за тобой замужем! И как такое могло случиться?

Я сказал Ноллингеру:

– Я получаю счёт за ваше пребывание в Западном Береге, герр профессор. Он станет шоком, вот увидите.

– Ты рассказал ему об Адаме, – проговорила Рут-Клер. – Ты добровольно сообщил ему о нём.

– Я беспокоился о тебе. Я не могу не сострадать о твоём благополучии. Я же не бесчувственная жаба, Христа ради.

– Когда? – спросила Рут-Клер Ноллингера. – Когда он связался с вами?

– Месяц назад, миссис Лойд

Она на пальцах стала считать, словно вычисляла дату.

– По крайней мере понадобилось четыре месяца, чтобы вызрело твоё ‘сострадание о моём благополучии’! Целых четыре месяца, Пол!

– Инстинкты мистера Лойда правильно поступили, заставив его обратиться ко мне, – сказал Ноллингер. – Вы не имеете права держать такого редкого гоминида как Адам у себя дома. Для эволюции человечества он представляет собой бесценный Розеттский камень. Он принадлежит всему мировому научному сообществу.

– Представителем которого, я так полагаю, вы сами себя назначили выступать?

– Да, мэм, если вы желаете видеть меня в этой роли.

– Во-первых, я не держу Адама в своём доме – он живёт здесь по своему собственному желанию. Во-вторых, он является человеческим существом, а не анонимным образцом эволюционного чего-то там, принадлежащим вам или кому-то ещё. И последнее, я жду, что вы сейчас вместе со своим Бенедиктом Искариотом, доставившим вас сюда, как негодники уберётесь обратно в Бьюла Форк.

Ноллингер бросил на меня всё понимающий взгляд.

– Ваша бывшая жена, похоже, является бескомпромиссной духовной наследницей Луи Рэзерфорда, не правда?

– И что это значит? – строго спросила Рут-Клер.

– Я думаю, что он пытается сказать тебе, что ты владеешь послушным слугой в лице человека умелого, и совсем не хочешь отдавать его.

– Это форма принудительного труда, – заявил Ноллингер, – и не важно, сколько доводов вы приведёте в его оправдание.

– Он приходит и уходит, как ему заблагорассудится, – начала злиться Рут-Клер. – Ферма Парадайз для него единственное прибежище в нашем грубом материалистическом мире. Может быть, вы хотели, чтобы он жил в торговом центре, или в гараже профессионального училища или в полуразрушенном домике на участке Клива Снайдера?

– Или за колючей проволокой на полевой станции? – добавил я, повернувшись к антропологу. – Где вы будете накачивать его амфетамином для своего развлечения и выгоды.

– Подождите минутку, мистер Лойд, – сказал Ноллингер. – Я же на вашей стороне.

Рут-Клер разорвала фотографии в своих руках на мелкие кусочки и рассыпала их на полу, словно конфетти Кодак.

– Это дешёвые снимки папарацци, – сказала она сквозь зубы. После чего принялась уничтожать и конверт, в котором они лежали.

– У меня есть ещё эти, – Ноллингер показал ей те отпечатки, которые держал в ладони. – Да и у мистера Лойда хранится копия всего комплекта.

– Но ей уже лучше, – сказал я, скосив взгляд на Рут-Клер.

– Конечно, она чувствует себя лучше. Как только мы уйдём, так она позовёт своего слугу – человека умелого – и тот уберёт весь это беспорядок. Не так много людей в наши дни имеют совершенно послушных преданных бесплатных слуг. Ей нравится ощущение своей власти, которую она получает над …

Даже для меня сюрпризом стало то, что мой кулак вдруг с силой въехал Ноллингеру в диафрагму. Осознанно я бы предпочёл двинуть его в висок или челюсть, но его очки в металлической оправе отговорили меня – точнее моё подсознание. Ноллингер прервал свою тираду с непонятным возгласом «Отс!» и свалился на обрывки фотографий.

– Теперь, наверное, и вы стали чувствовать себя лучше, – сказала Рут-Клер. – Хотя я надеюсь, что не очень. Но всё равно, Пол, его оскорбления меркнут перед твоим предательством.

– Да, похоже, – сказал я пристыженно.

– Увези его отсюда. Я скорее стану шлюхой на Персиковой улице, чем твой невоспитанный ‘племянник’ хоть когда-нибудь увидит Адама.

Я помог Ноллингеру встать и отвёл его в свой автомобиль. Всё ещё согнувшись и задыхаясь, он проговорил, что моё нападение были примером типичного поведения приматов – особенно характерного для бабуинов или шимпанзе – установление подчинения путём насилия или запугивания. Я просто сказал ему заткнуться. Что он и сделал. После этого он на меня не смотрел. Когда мы, покидая ферму Парадайз, выезжали с гравийного участка на асфальт, я увидел Адама, следившего за нами из частокола деревьев сада Рут-Клер, которые примыкали к дороге. На выглядывавшем из-за деревьев человеке умелом был надет один из моих старых свитеров для гольфа.