Майкл Бальфур – Кайзер Вильгельм и его время. Последний германский император – символ поражения в Первой мировой войне (страница 67)

Когда примерно в это же время Фишер снова предложил превентивное нападение на германский флот, король, судя по всему, оказался более восприимчивым к идее, чем в 1904 году, но, несмотря на это, адмиралу осталось только сожалеть, что «в Британии нет ни Питта, ни Бисмарка, чтобы отдать приказ». Тем временем Вильгельм заявил, что «британцам придется привыкнуть к нашему флоту, и время от времени мы будем им напоминать, что он не направлен против них».

Весной Вильгельм отправился на Средиземноморье, где купил у Франца Иосифа бывший дворец императрицы Елизаветы на Корфу. Там он с тех пор регулярно проводил южные каникулы. Он едва ли мог не помнить, что, как и Керкира, Корфу дал Фукидиду классический пример того, как междоусобная вражда может подорвать общество. Когда кайзер предыдущей осенью был в Англии, он пригласил дядю прибыть с ответным визитом вместе с королевой Александрой в начале 1908 года, и Эдуард согласился. Однако вместо этого король отправился в июне в Ревель к царю, причем без министров, а только с адмиралом Фишером и генералом Френчем. Тем летом на пике популярности была «Веселая вдова»; адмирал танцевал вальс с великой княгиней Ольгой, а царицу видели смеющейся впервые за два года. Обе стороны выразили глубокое удовлетворение встречей, и немцы сделали вывод, что, скорее всего, было подписано военное соглашение, продлевающее Антанту прошлого года. На самом деле некоторые немецкие историки до сих пор не могут принять официальное объяснение: не было абсолютно ничего, кроме гармоничного обмена мнениями. К сожалению, общий энтузиазм, выраженный языком, не вполне понятым другой стороной и не трансформированным в конкретные положения, зачастую создает ложные ожидания и становится опаснее, чем большинство тайных соглашений. Русский министр иностранных дел Извольский, к примеру, решил, что британцы больше не станут возражать против прохода русских военных кораблей через Босфор.

Через несколько дней Вильгельм, делая смотр войск в Дёберице, впервые использовал термин «окружение», который, являя собой реализованную версию кошмара коалиций Бисмарка, с тех пор в германском официальном словаре стало ругательством. Более того, Вильгельм сослался на то, как Фридрих Великий, окруженный врагами, расправлялся с ними, и объявил о своем намерении сделать то же самое.

«Великий император, – писал один из подданных, – конечно, должен был произнести речь в Дёберице – но было так жарко! По крайней мере, я пытаюсь объяснить всю чепуху, которую он нес, ужасной жарой. Зачем все время говорить? Не думаю, если кто-то постоянно говорит о силе, это значит, что он силен… Ревель на самом деле – это блеф, чтобы доставить неудобство Германии, и особенное неудобство испытывал Вильгельм Великий. То, что это случилось так быстро, – большой успех. Было бы намного мудрее молчать и улыбаться – comme si de rien n’etait et comme si[53] – ce qui est du reste vrai[54] – ни Англия без армии, ни Россия без армии, флота и денег, ни Франция, полностью дезорганизованная, не могли всерьез думать о том, чтобы как-то навредить Германии».

Восхищение проницательностью оценки соседствует с удивлением, что человек, способный ее сделать, мог полагать, что Вильгельм мог держать рот закрытым.

В таких обстоятельствах, однако, неудивительно, что дальнейшие попытки британских министров через германского посла в Лондоне убедить немцев согласиться со снижением темпов строительства флота не дали результата. Они только привели к появлению у неудачливого Меттерниха проблем с хозяином. Ему было сказано, что кайзер не хочет хороших отношений с Англией за счет германского флота. «Если они хотят войны, пусть идут вперед, мы не боимся. Если Англия намерена оказать нам любезность и протянуть руку, при условии что мы ограничим размер нашего флота, такое предложение – неуместная дерзость и большое оскорбление нашего народа и его императора, которое наш посол должен был отвергнуть a limine[55]. После второго аналогичного инцидента кайзер буквально испещрил депешу пометками – всего их было 51. Он считал, что Меттерних ab ovo[56]должен был отказаться обсуждать вопрос на основании того, что «ни одно государство не может диктовать другому масштаб и характер его вооружения… Он обязан был послать всех этих недоумков к черту. Он слишком мягкотел». Вскоре после этого Эдуард, направлявшийся в Мариенбад, встретился с Вильгельмом в Кронберге, и оба монарха по взаимному соглашению не затрагивали тему флота. Сэр Чарльз Хардинг посчитал своим долгом в весьма сдержанных выражениях предупредить кайзера, что, если германское правительство не пойдет на сокращение кораблестроительной программы, британское правительство будет вынуждено увеличить свою. Вильгельм довольно резко ответил, что у него неверные сведения и что, поскольку морские законы принимаются рейхстагом, не может быть и речи о том, чтобы отступить от них. По словам Вильгельма, которые Хардинг впоследствии отрицал, англичанин сказал: «Вы должны остановиться или строить медленнее» и получил ответ: «Это вопрос чести и достоинства». Через некоторое время кайзер уже говорил людям, что Британия предъявила Германии ультиматум, требуя остановить строительство флота. «Откровенный разговор со мной, в котором я показал зубы, не мог не произвести впечатление. Так всегда следует общаться с англичанами». Король Эдуард по возвращении сообщил, что его племянник невозможен, и, когда заходит речь об ограничении вооружений, он сразу говорит, что по закону флот должен быть доведен до определенного могущества и обратной дороги нет. «Как будто закон не может быть изменен теми, кто его создал».

Расставшись с кайзером, король отправился на встречу с австрийским императором. Не так давно появились признаки, что сотрудничество между Россией и Австро-Венгрией, больше десяти лет поддерживавшее мир на Балканах, разрушается. В июле демократическая революция в Турции добавила неопределенности будущему региона. Но Франц Иосиф, не оценивший добродушия, проявленного в Ревеле, ни словом, ни намеком не выдал гостю планы Австрии. На самом деле австрийский министр внутренних дел Эренталь уже целый год вел переговоры с Извольским о модификациях к запрету российским военным кораблям проходить через Босфор. Россия в ответ была согласна на аннексию двух турецких провинций, Боснии и Герцеговины, которые Австро-Венгрия занимала с Берлинского договора 1878 года. Мужчины встретились в Бухловицком замке (Buchlau) в Галиции 16 сентября 1908 года. Что произошло между ними, точно неизвестно, поскольку впоследствии каждый из них старался возложить вину на другого. Извольский, судя по всему, думал, что, если у него есть австрийское согласие на изменение в «форму пролива», согласие остальных держав – вопрос предрешенный. Поэтому он согласился, возможно в письменной форме, на некоторые действия Австрии относительно провинций, в момент, который, он знал, будет слишком ранним. После этого он отправился в Европу и узнал, что открытие проливов потребует намного больше переговоров, чем он себе представлял. Но прежде чем он смог отозвать свое обещание Эренталю, последний поставил его перед свершившимся фактом. Чтобы сохранить свое положение в России, он отрицал, что брал на себя какие-то обязательства, и оказался во власти Эренталя. Франц Иосиф написал главам государств, сообщив им об аннексии, но его послы получили указание не передавать письма до 5 октября. Посол в Париже, редко обращавший внимание на инструкции, передал свое письмо на два дня раньше срока. Он сказал французам, что все подготовлено для объявления Болгарией независимости от Турции. В это же время британский посол в Вене спросил Эренталя, есть ли правда в слухах о таком объявлении. «В них нет ни слова правды, – ответствовал тот. – В сообщениях, получаемых нами из Софии, ничего об этом не говорится».

Германские власти были сбиты с толку действиями австрийцев. Хотя они знали о них заранее больше, чем впоследствии утверждали, никаких консультаций с ними не было. Помимо очевидной опасности конфликта между Австрией и Россией создалась угроза довольно-таки успешным попыткам Германии, в основном по инициативе Вильгельма, набрать влияние в Турции. Когда Меттерних доложил, что Британия признает изменения, только если все стороны, подписавшие берлинское соглашение, на них согласятся, Вильгельм заметил: «Разумно». Когда ему доложили слова Хардинга, что Эренталь валяет дурака, он сказал: «Грубо, но нельзя сказать, что неправильно». У него была разумная идея, что цель Германии – поссорить Россию с Британией из-за вопроса открытия Босфора для российских военных кораблей. Только советники считали, что знают лучше.

На пороге нового столетия отношения между Германией и Австро-Венгрией стали относительно сдержанными. Бюлов придерживался мнения, что, хотя их союз, безусловно, важен, он больше не является необходимым и незаменимым. Австрия нуждается в Германии больше, чем Германия в Австрии (Эйленбург, тогда бывший послом в Вене, был уверен, что, учитывая рост славянского влияния, такое отношение является в высшей степени опасным). Шлиффен не хотел раскрывать австрийскому Генеральному штабу военные планы немцев. Гольштейн воображал себя обиженным в прошлом австрийским министром иностранных дел и хотел сорвать злость. Только все это было возможно только благодаря спокойному состоянию европейских дел и занятости России на Дальнем Востоке. Подписание Антанты и победа японцев революционизировали ситуацию. Австрия теперь стала единственным союзником, на которого Германия могла положиться, и ее следовало поддержать. С военной точки зрения немецкие генералы рассчитывали на австрийцев, чтобы связать силы русских в первые недели войны, так чтобы германская армия могла обрушить всю свою мощь на Францию. Хуже того, теперь было не так просто настаивать, как это всегда делал Бисмарк, что поддержка Германии должна быть ограничена помощью Австрии против нападения русских, и не должна распространяться на поддержку наступательной австрийской политики на Балканах. Веками Габсбургам не удавалось пробудить верность среди своих смешанных подданных, сплотив их в единую нацию. А значит, рост национального самосознания угрожал Габсбургской империи распадом. Нигде опасность не была так велика, как в случае с сербами из своего независимого королевства, провоцирующих собратьев внутри империи, призывая их отколоться и образовать Объединенное южное славянское государство. Для Германии отказ в помощи австрийцам, в случае если нападение на Сербию станет необходимым, мог вылиться в гражданскую войну у ее единственного существенного союзника, а это событие не могло остаться изолированным. Гольштейн, к которому, несмотря ни на что, Бюлов продолжал временами обращаться за советами, утверждал, что конфронтация на Балканах будет означать, что Австрия будет стоять твердо, поскольку это в ее интересах. Поэтому Бюлов не принял во внимание намерение Вильгельма оказать Австрии лишь слабую поддержку и настоял, чтобы поддержка была полной. Он написал Эренталю: «Я знаю, вы сомневаетесь, что текущее опасное состояние дел в Сербии будет постоянным. Я доверяю вашему суждению и приму любое решение, к которому вы придете, как соответствующее сложившейся обстановке». Австрийцы и рассчитывали на то, что Германия будет вынуждена предложить безоговорочную поддержку такого рода, после того как услышали, как к Хардингу отнеслись в Кронберге.