Майкл Бальфур – Кайзер Вильгельм и его время. Последний германский император – символ поражения в Первой мировой войне (страница 68)

В самый разгар боснийского кризиса, находясь на побережье, Бюлов принял чиновника из министерства иностранных дел, состоявшего при кайзере, доставившего пухлый конверт. Там был машинописный текст статьи, основанной на замечаниях и репликах, произнесенных Вильгельмом в Хайклиффе накануне осенью. Предполагалось опубликовать ее в «Дейли телеграф», как вклад в улучшение англо-германских отношений. Бюлова попросили прочитать ее и прокомментировать, больше никому не показывая. Представляется крайне маловероятным, что Бюлов не смог понять все то, что наговорил в Хайклиффе кайзер, тем более что многие его реплики были повторены ему уже после возвращения кайзера домой. Но только попытка помешать публикации этой статьи сделала бы его еще более непопулярным у своего хозяина, у которого он и так пребывал в немилости. Зато ее публикация – разумеется, если ответственность за нее будет возложена на кайзера, – могла помочь укреплению авторитета кайзера. Бюлов не стал читать статью сам, как его просили, но отправил ее в министерство иностранных дел для проверки точности по официальным записям. Заместитель министра, получивший статью, со всей поспешностью перебросил обжигающе горячий картофель подчиненному, а тот, в свою очередь, внес одну или две незначительные правки. Затем статья вернулась к кайзеру тем же путем, который уже прошла. Бюлов ее так и не прочитал.

28 октября статья появилась в «Дейли телеграф». Вильгельм сразу же заявил, что, в то время как он лично и его министры желают только одного – хороших отношений с Англией, его постоянно представляют в ложном свете и перевирают, из-за чего он уже теряет терпение. Его задача сложна, поскольку большая часть населения Германии настроена против Англии. Во время бурской войны он стоял на стороне Англии, отвергнув предложения Франции и России о совместной интервенции. Он даже послал королеве советы, подготовленные по его поручению Генеральным штабом, о том, как лучше выиграть войну. Его совет был принят с вполне предсказуемым результатом. Германский флот не предназначался для использования против Германии – только для защиты германской торговли и колоний, а также для возможного использования на Дальнем Востоке. Настанет день, в свете японских событий и китайского национального возрождения, когда Британия будет очень даже рада германскому флоту. Меньше всего негодования статья вызвала в Британии, где «Таймс» всего лишь отметила, что шансы войны на Тихом океане представляются удивительной причиной для сбора крупного флота в Северном море, причем многим кораблям не хватит запасов угля, чтобы совершить столь длительный переход. Зато в Германии группы левого крыла, желавшие видеть кайзера под контролем, наконец достигли согласия с группами левого крыла, которые традиционно критиковали его за пробританские настроения.

Бюлов был готов признать, что не видел статьи, но не был готов делать вид, что она хорошая. Он предложил искупить свое упущение отставкой, но Вильгельм, учитывая боснийский кризис, отказался. Таким образом, канцлер избежал обязанности защищать кайзера от нападок, имевших место со всех сторон (включая даже консерваторов) на его «личное правление». Бюлов объяснил рейхстагу, что у Вильгельма были добрые намерения, и выразил уверенность, что в свете полученного опыта кайзер отныне даже в частных беседах будет соблюдать сдержанность, которая важна в интересах как последовательной политики, так и укрепления королевской власти. «Будь это не так, ни я, ни мои преемники не смогли бы взять на себя ответственность».

Когда произносились эти слова, Вильгельм находился на испытаниях воздухоплавательных аппаратов, где назвал графа Цеппелина «величайшим немцем двадцатого века», что вызвало всеобщее веселье, поскольку он был уже двенадцатым. Затем 13 ноября он прибыл в Донауэшинген для очередной осенней охоты с принцем Максом Фюрстенбергом. Чтобы развлечь гостей за ужином, глава военной канцелярии граф фон Хюльсен-Хезелер, судя по всему не впервые, облачился в костюм балерины и как раз исполнял pas seul[57], когда неожиданно рухнул замертво на пол. Инцидент замяли, и Вильгельм вернулся в Берлин более потрясенный, чем когда-либо. Там он имел встречу с Бюловом, который заявил, что его выступление не удовлетворило рейхстаг, и было составлено, правда с некоторыми трудностями, письменное заявление. В нем было сказано: «Не потревоженный общественной критикой, которую он считает неоправданной, его величество полагает своей основной обязанностью как императора обеспечение успеха политики империи и поддержание конституции. Соответственно, кайзер одобрил заявления, сделанные канцлером в рейхстаге, и заверил князя фон Бюлова в своем непоколебимом доверии».

В следующий раз ему пришлось произносить речь. Вильгельм нарочито взял текст из руки Бюлова и вернул его после прочтения. Но двумя днями позже у него был нервный срыв. Вильгельм был совершенно уничтожен и лишен своей обычной самоуверенности. Он даже не мог разговаривать с адъютантами, которые сопровождали его на утренней прогулке. Хозяин, принимавший его в Донауэшингене, написал, что, «если вам доведется встретить кайзера Вильгельма, вы ни за что его не узнаете». А один из гостей отметил: «У меня было ощущение, что в Вильгельме II, находившемся передо мной, я вижу человека, который впервые в жизни потрясенно взирает на мир, каков он есть на самом деле. Жестокая реальность ворвалась в его разум и поразила, как уродливая карикатура». Иллюзии, которыми он всегда окружал себя, показали, что они иллюзии и ничего больше. После первых дебатов в рейхстаге он спросил Валентини, главу гражданской канцелярии: «Что происходит? Что все это значит?» Теперь он заговорил об отречении и послал за кронпринцем. Он не мог не почувствовать всеобщую критику, которая обрушилась на него со всех сторон. Критике подвергалось и его правление, и образ жизни. Он осознавал, что его считают неудачником и даже опасностью, но не понимал почему. Он хранил уверенность в том, что статья исполнит свое предназначение и улучшит англо-германские отношения. Вильгельм не мог понять, что возражения германской публики относятся не обстоятельствам публикации, а к праву ее правителя говорить такие вещи, пусть даже в частной беседе. Настроение подавленности и уныния, однако, прошло. С помощью Доны, своей свиты и собственной жизнеспособности кайзер вскоре создал из себя величайшего мученика всех времен. Он написал наследнику австрийского престола Францу Фердинанду: «Вы поймете, как мучительно для меня было вести себя так, словно все нормально, и продолжать работать с людьми, трусость и отсутствие ответственности которых лишили меня защиты, которую любой другой предоставил бы главе государства как нечто само собой разумеющееся. Германский народ начинает заглядывать в свою душу, осознавать, что с ней было сделано, и положение, в котором она оказалась».

Основная часть его враждебности пала на Бюлова, которого он считал предателем. Он действовал в соответствии с конституцией – показал текст канцлеру до публикации. Почему тогда Бюлов не взял на себя вину и не защитил его энергичнее? Возможно, все это изначально было задумано как намеренное унижение? Несомненно, инцидент оставил незаживающую рану. С тех пор вечной самоуверенности кайзера поубавилось. Его комментарии в документах оставались такими же частыми и энергичными, однако на публике он все чаще молчал. Его характер развивался слабо. Мужчина сорока девяти лет не слишком продвинулся в сравнении с недорослем, пришедшим к власти в двадцать девять. Теперь наконец неприятности начали оставлять следы.

Критики, такие как Гарден, Науман и Вебер, требовали, чтобы Бюлов воспользовался моментом и наконец отобрал управление правительством у императора, отдав его министрам и канцлеру, как того, по их мнению, требовала конституция. Только так можно будет уйти от зигзагообразного курса, которым двигалась германская политика из-за постоянного императорского вмешательства в деятельность министров. Трудность этой теории заключалась в том, что, пока канцлер и министры выбирались императором и от его благосклонности зависело их пребывание в должности, его не так легко было лишить права голоса, причем зачастую решающего голоса, в их политике. Если министры не будут выбираться им, кто, кроме рейхстага, может выбрать партийных лидеров? Иными словами, по мнению Вебера, единственной эффективной гарантией против императорского вмешательства являлось вмешательство политиков. Можно ли было собрать большинство для таких перемен в 1908 году, сказать трудно. А ответить на вопрос, приняли бы аристократия, армия и бюрократия подобные перемены без борьбы, еще труднее. Одно можно утверждать со всей определенностью: вне зависимости от того, что он говорил позже, Бюлов не помышлял о шаге, идущем вразрез со всей теорией управления Германии. Он не верил, что парламентская система будет работать в стране, где ни одна партия не была достаточно сильна, чтобы сформировать правительство, и где слишком многое зависело от сотрудничества между федеральным и государственным механизмом[58]. Прежде чем перейти к истории Германии после 1918 года, целесообразно попытаться представить себе, что могло произойти, если бы намного раньше был найден способ позволить партийным лидерам набраться опыта в искусстве управления. Как бы то ни было, повинуясь догмату времени, Германия, которой угрожали враги на двух фронтах, не могла рисковать и идти на подобный эксперимент. Интереснее представить себе, что могло случиться, если бы партии по собственной инициативе отказались поддерживать канцлера, не получившего их одобрения. Но и здесь не нашлось никого, готового пойти на крайности, необходимые, прежде чем мог быть сделан такой шаг.