Майкл Бальфур – Кайзер Вильгельм и его время. Последний германский император – символ поражения в Первой мировой войне (страница 65)

К этому времен и Гарден собрал из неизвестных источников, среди которых, судя по всему, был Бюлов, много компромата на Эйленбурга, графа Куно Мольтке (комендант Берлина) и других близких друзей Вильгельма, хотя остаются сомнения, действительно ли материалы были такими сенсационными и компрометирующими, как он утверждал в своих статьях. В мае 1907 года кронпринц по совету некоторых придворных, в том числе Бюлова, показал статьи отцу. Вильгельм, который, как утверждают, не обращал внимания на более ранние предупреждения, сказал: «Гарден – негодяй, но он не стал бы рисковать подобными нападками, если бы не располагал достаточными свидетельствами». Эйленбург и Мольтке были уволены, и им предложили оправдаться, подав иск о клевете. Первый иск Мольтке против Гардена завершился оправданием последнего, но общественный обвинитель приказал провести новое расследование, и Гарден был приговорен к четырем месяцам тюрьмы. Он подал апелляцию, которая была удовлетворена. Тем временем Гарден подал в суд на мюнхенского журналиста из-за статьи, опубликования которой он сам добивался. Целью этого замысловатого маневра было получение данного под присягой свидетельства о гомосексуализме Эйленбурга, которым он занимался в Баварии двадцатью годами раньше. Такое свидетельство должно было подтвердить, что Эйленбург лгал, когда под присягой отрицал, что был замешан в чем-то подобном. Против Эйленбурга было выдвинуто обвинение в лжесвидетельстве, но процесс так и не начался из-за болезни обвиняемого. За короткое время все свидетели обвинения, за исключением одного, были дискредитированы. Враги Эйленбурга утверждали, что его болезнь вымышленная, а друзья – что суд не принял бы дело к рассмотрению, если бы не давление Бюлова. Бюлов тайно устроил для Гардена хорошую компенсацию из бюджета, когда после нового процесса в 1909 году суд приговорил его к выплате большого ущерба Мольтке. При описании Бюлова Гарден использовал такие комплименты, как «фельетонист из министерства иностранных дел», «канцлер хорошей погоды», «министр превосходной наружности», «смеющийся философ для культурного фасада», «имперский чародей».

В эпизоде все выглядят не в лучшем свете, а свидетельства, данные на публике, нанесли серьезный ущерб репутации правящих классов. Бюлов счел необходимым выступить в рейхстаге. По его мнению, «глупо и ошибочно полагать, что, «если некоторые члены общества имеют недостатки (факт на том этапе недоказанный), знать в целом коррумпирована, а армия развращена». Поведение самого Бюлова в этом деле представляется в высшей степени подозрительным. Эйленбург считался возможным канцлером, и его позор оказался удивительно кстати в тот момент, когда у Бюлова имелись все основания опасаться за свое место. Устранение Посадовски и фон Чиршки избавляло еще от двух соперников. Гарден и Гольштейн, возможно, испытали моральное удовлетворение, отомстив, но они ничего не изменили в правительстве и нанесли вред как всей социальной системе, так и самому «буке» – Вильгельму. Кайзер выказал мелочную расторопность, покинув своего старого верного друга, служившего ему верой и правдой и чаще попадавшего в неприятности не из-за своего морального облика, а из-за того, что давал хорошие советы. О публичной поддержке Эйленбурга не могло быть и речи, но он не дождался и просто справедливости и человеческого отношения. Поведение Вильгельма в этом случае резко контрастирует с тем, как он себя вел несколькими годами раньше, когда аналогичные и более обоснованные обвинения заставили главу семьи Круппа совершить самоубийство. Кайзер посетил его похороны и энергично обрушился на социалистов за распространение клеветы. Тем не менее есть много свидетельств того, что Вильгельма глубоко потрясло дело Эйленбурга. К осени он оказался на грани нервного срыва и даже какое-то время подумывал отказаться от визита в Виндзор. На Рождество он написал Хьюстону Стюарту Чемберлену: «Это был очень тяжелый год, принесший мне много волнений. Группа моих доверенных друзей неожиданно распалась из-за еврейской наглости, лжи и клеветы. Видеть, как твоего лучшего друга вываливают в грязи, и не иметь возможности ему помочь – ужасно. Меня это настолько расстроило, что пришлось устроить себе каникулы и отд охнуть. Первые каникулы после девятнадцати лет тяжелейшей работы».

Больше ни одного человека Вильгельм не подпустил к себе так близко, как князя. Когда Эйленбург исчез, а Бюлов отдалился от него, кайзер стал еще более одиноким человеком и все чаще за утешением обращался к жене.

«Каникулы» Вильгельма состоялись до его государственного визита в Англию, который стал результатом визита к нему в Касселе короля Эдуарда, заехавшего к племяннику по пути в Мариенбад. Помимо осуждения непрактичных и опасных идей Второй гаагской мирной конференции (июнь – октябрь 1907 года), два монарха воздерживались от политики. Но все равно избежать проблем не удалось. Без какого-либо предупреждения кайзер устроил парад целой армейской группы перед дядей, который, должно быть, остро почувствовал, как ему неприятна германская военная форма. Более того, король оказался в неловком положении, когда Вильгельм произнес импровизированную приветственную речь, поскольку хотя он ненавидел читать заранее написанный текст, но также не любил говорить не подумав. Вильгельм подчеркнул, что в ответе нет необходимости, но Эдуард не желал показаться невежливым. Он встал, но в середине речи застрял, не в силах подобрать нужное слово. Впоследствии он был склонен обвинить во всем племянника, считая, что тот сделал это, чтобы покрасоваться (хотя Вильгельм, скорее всего, оказался под влиянием внезапного порыва доброжелательности и благосклонности).

Приглашение в Виндзор в ноябре явилось своего рода оливковой ветвью, и Вильгельм принял ее с надеждой, что «мы приятно проведем время в старом парке, который я так хорошо знаю» (а история о том, что на самом деле он подстрелил 700 фазанов, вполне может быть преувеличением). Лорд Эшер писал о пребывании в замке следующее: «Наш король показал себя лучше, чем Вильгельм. Он вел себя обходительнее и достойнее. Вильгельм неблагодарный, нервный и простоватый. Вокруг него нет „атмосферы“. Он не произвел впечатления на Грея или Морли. Грей имел с ним две длительные беседы. В первой он энергично высказался против евреев: „В моей стране их слишком много. Они хотят все уничтожить. Если бы я не сдерживал свой народ, уже давно началась бы травля евреев“. В другой беседе речь шла о Багдадской железной дороге. Но Вильгельм показал, что по-настоящему не владеет ситуацией… Императрица – восхитительная личность. Превосходная осанка и хорошо одета».

Грея, которого кайзер встретил впервые, он счел «способным деревенским джентльменом», а тому кайзер показался «не вполне нормальным и очень поверхностным» (годом раньше он заметил, что другие суверены значительно тише). Беседы с Холдейном были сердечнее. В здании ратуши кайзер обратился к истории и потребовал, чтобы она отдала ему должное – ведь с прошлого визита в 1891 году он неуклонно проводил политику мира. «Главная опора и основа мира в мире – поддержание хороших отношений между нашими двумя странами, и я буду и дальше укреплять их, насколько это будет в моих силах». Визит в целом прошел без неприятностей, но, когда он завершился, король пришел в превосходное настроение – радовался избавлению.

Покинув Виндзор, Вильгельм отправился на несколько недель в Гемпшир, чтобы провести время с полковником Стюартом-Уортли в замке Хайклифф.

«Я был в положении гостя среди великих британцев, которые приняли меня с теплом и распростертыми объятиями. Во время моего пребывания здесь я попробовал, как давно мечтал, все удовольствия и удобства английской домашней и деревенской жизни. Удобство и достаток, прекрасные люди всех профессий, все классы демонстрируют свою культуру элегантностью и чистотой. Приятное общение между джентльменами на равных без церемоний. Для меня это было свежо и успокаивающе. То, как британцы воздерживались от обсуждения наших дел, заставило меня устыдиться. Подобное в нашем парламенте было бы совершенно невозможно».

Как впоследствии стало очевидно в Дорне, в такой атмосфере Вильгельм чувствовал себя наиболее комфортно, мог расслабиться и стать совсем другим человеком. Некоторое время он с удовольствием играл роль деревенского джентльмена, раздающего сладости детям и сплетничающего с соседями. Некоторые сплетни, однако, позже имели последствия.

Вильгельм относился к Второй гаагской мирной конференции с таким же презрением, как к Первой: «Если будет поставлен вопрос о разоружении в любой форме, Германия воздержится. Ни я, ни мой народ не готовы позволить чужестранцам устанавливать правила, влияющие на наши военные и морские мероприятия». Он даже убедил британского посла, что конференция будет, скорее всего, «опасным источником недовольства и разногласий». Но либеральное правительство Британии под давлением левого крыла настояло на том, чтобы вопрос о разоружении был поднят, и проницательный Бюлов отчетливо видел нежелательность угроз кайзера. Вильгельм, однако, был непоколебимо убежден, что все это – уловки, которые должны не позволить Германии укрепить свой флот, а значит, они играют на руку тем, кто хочет укрепления флота Британии. Британцы и американцы добились желаемого, поставив на обсуждение вопрос об ограничении расходов на вооружение. Другие державы поставили на своем, сделав обсуждение поверхностным. На долю Германии выпало, вероятно, несколько больше позора за этот результат, чем было справедливо. Было бы интересно поразмышлять, что могло случиться и чья репутация пострадала бы больше всех, если бы Германия использовала конференцию для продвижения вопроса, какой импорт может быть законно остановлен блокадой во время войны.