Майкл Бальфур – Кайзер Вильгельм и его время. Последний германский император – символ поражения в Первой мировой войне (страница 23)
Судьба кронпринца и кронпринцессы была трудной, хотя вся степень ее трагичности еще не была видна. Далеко не редко активный человек вынужден ждать. Дело даже не в этом. Урожденный наследник трона, заняв который он получит огромное политическое могущество, твердо убежденный, что, получив это могущество, он сможет принести благо не только своей стране, но и всему человечеству, он был вынужден не просто ждать, уже став намного старше того возраста, когда должен был взойти на трон. Ему пришлось увидеть, что все императорское могущество используется не так, как ему хотелось бы. Более того, германское общество развивалось в таком направлении, что, чем дальше, тем труднее было ввести те изменения, которых он жаждал. Он намеревался править с буржуазией и для нее и растерялся, столкнувшись с все более быстрым появлением рабочих. Его формула не была рассчитана на эту ситуацию. То, что у него участились приступы депрессии, едва ли удивительно. В этой ситуации его явная неспособность внушить старшему сыну и наследнику свою систему ценностей, должно быть, представлялась ему крайне досадной. Шансы кронпринца оказать должное влияние стремительно уменьшались. Он не мог оставить свой след в истории не только при жизни, но и после смерти.
Вильгельм был часто импульсивным и несдержанным, но вина в этом была не только его. Отец не выказывал ни малейшей готовности понять чуждую ему точку зрения и лишь не переставал публично жаловаться на незрелость сына, отсутствие у него такта и незрелость взглядов. «Хотите увидеть, как со мной обошлась жизнь, – однажды сказал он, – взгляните на моего сына, полного гвардейского офицера». Самая серьезная стычка имела место годом или двумя позже, в 1886 году, когда Бисмарк вынудил старого императора познакомить Вильгельма с международными отношениями Германии. Для этого принцу следовало проработать несколько месяцев в министерстве иностранных дел. Его отец, до глубины души оскорбленный тем, что такая возможность была предоставлена тому, кого он презирал, а сам он был ее лишен, совершил ошибку – пожаловался в письменном виде, что его сын совершенно незрел, неопытен, слишком надменен и самоуверен, чтобы ему можно было доверить иностранные дела. Хотя последующие события вроде бы подтвердили это мнение, с точки зрения закона о наследовании это была попытка уклониться от неизбежного, а обвинение в незрелости вряд ли можно было считать обоснованным аргументом. Более того, письма кронпринца не оставляют сомнений в том, что реальной причиной возражения был тот факт, что назначение усилит влияние Бисмарка на принца. Поскольку возражение кронпринца было проигнорировано, от него осталась лишь горечь. К чести Вильгельма следует отметить, что он мирился с публичными нападками отца и не утратил уважение к родителям. В один из моментов, когда отношения стали особенно напряженными, кронпринц пожаловался, что Вильгельм избегает родителей и ничего не рассказывает им о том, что происходит между ним и императором. Вильгельм ответил, что кронпринцесса злится, когда он высказывает мнение, отличное от ее позиции. Кронпринц назвал ответ сына «невозможным» – но многочисленные свидетельства указывают на то, что так и было. Говорят, что однажды кронпринцесса покинула дом, когда увидела входящего в него сына. Они оба обладали напористыми характерами и старались добиться своего. Управляющий замком однажды сказал, что больше всего кронпринцессе нужен мощный конфликт. Поскольку взаимное милосердие отсутствовало, конфликт был неизбежным. Когда подобный антагонизм развивается в семейном кругу, практически любое действие противной стороны трактуется неверно и усиливает противостояние. Даже попытки примирения приносят больше вреда, чем пользы, потому что примиренческое настроение редко появляется у обеих сторон одновременно и отказ от оливковой ветви оказывается вдвойне болезненным, когда решение протянуть ее требует большой работы над собой.
Чемберлен говорил, что принцесса отреагировала на жесткое обращение и отступила, когда поняла, что пытается пробить каменную стену. Но она не позволила, чтобы на нее вообще не обращали внимания. Она могла выдержать, когда ей говорили, что она англичанка и не любит Германию, если признавали, что она имеет политический талант и получила образование в классической школе политики, но любое сомнение в ее политической прозорливости приводило ее в ярость. Карьера принцессы была связана с постоянной борьбой, и блестящие перспективы, которые, казалось, когда-то простирались перед ней, не претворились в жизнь. Она была эмоциональнее, чем ее супруг, и потому ощущала лишения острее, и постоянно подавляемые желания нашли неизбежное выражение в непродуманных действиях и ненужных словах. Ее судьба вызывает в памяти слова фон Гофмансталя:
Англофобия была естественным побочным продуктом напряженного отношения принца Вильгельма с «английской принцессой». Насколько оно было основано на истинном убеждении и насколько на притворстве, вероятно, он и сам не знал. Это было неизбежным следствием попытки поддерживать Англию и английские традиции как модель. Будучи подростком, Вильгельм подчеркнул в книге о Бисмарке все антианглийские высказывания канцлера. Известно, что в минуты раздражения он называл своих английских родственников «проклятой семейкой». Герберт Бисмарк, однако, сделавший многое, чтобы настроить Вильгельма против Англии, говорил, что, хотя принц никогда не мог слышать слишком много ругани в отношении этой страны, ненависть таила мощную и бессознательную привлекательность. Другая грань этих отношений любви-ненависти, проявившаяся в 1880-х годах, – это настрой Вильгельма к дяде Берти. Здесь снова антагонизм вскормлен множеством сходных аспектов. В целом примечательно, что, если не считать облака, вызванного прусской политикой 1864–1870 годов, отношения между принцем Уэльским и его старшей сестрой были близкими. Девочка была любимицей отца и лучшей ученицей. Мальчик оказался разочарованием и своим свободным поведением приблизил смерть принца-консорта. «Берти, – писала его мать, – моя карикатура; это несчастье, а в мужчине тем более». Девушка была интеллектуалкой и остро чувствовала свою миссию. Молодой человек редко брал в руки книгу и думал только о собственных удовольствиях. Когда он отправился навестить сестру в Берлине вскоре после ее свадьбы, принц-консорт написал дочери: «Ты найдешь Берти подросшим и ставшим лучше. Не упускай ни одной возможности заставить его трудиться. На это должны быть направлены наши совместные усилия. К сожалению, он не интересуется ничем, кроме одежды и снова одежды. Даже перед охотой он больше думает о своих штанах, чем о дичи…[Берти] обладает большим социальным талантом. Он живой, быстрый и сообразительный, когда его ум нацелен на что-то… но это бывает редко. Обычно его интеллект не более полезен, чем пистолет, упакованный на дне сундука, когда его обладатель подвергается нападению в кишащих грабителями Апеннинах».
Привязанность и уважение, которые брат и сестра испытывали друг к другу, вкупе с глубоким уважением Вильгельма к бабушке не позволили дяде и племяннику сблизиться на почве того, что оба находились в конфликте со своими матерями. Тем не менее у Эдуарда и Вильгельма было много общего. Оба обладали удивительной восприимчивостью; оба могли быть необычайно общительны, выказывать любезность и очарование. Ни один из них не мог считаться начитанным, поскольку у обоих не было привычки к чтению; однако оба владели информацией, которую приобретали в беседах или при просмотре дипломатических и других документов. Оба обладали даром быстро вникать в суть вещей. Ни один из них не мог ничем заинтересоваться надолго. Оба в душе были добрыми и честными людьми, желавшими блага своим народам и миру в целом. И обоим было очень трудно последовательно двигаться к своей цели.
Вильгельм, несомненно, был более способным из них. Он тоже мог совершить промах в делах, только вызвано это было, как правило, не бестолковостью, а излишним энтузиазмом. Об Эдуарде говорили, что он мог хорошо играть в бридж, если его партнер – «болван» и все карты на столе, но был совершенно неспособен запомнить карты других игроков. Вильгельм утверждал, что хороший игрок в вист должен знать, где находятся все карты. Вильгельм был также более высоконравственным из двоих. Вероятно, поэтому он считал, что обязан стать более успешным, – но постоянно разочаровывался, а его дядя, напротив, относился к жизни легко. Роджер Фулфорд писал: «Когда он [герцог Кентский] видел, как его старшие братья ведут разгульную жизнь, все время находятся в подвыпившем состоянии, но при этом добиваются больших успехов, чем он, с его извечной трезвостью и старой француженкой, он был потрясен несправедливостью всего этого, и вместо того, чтобы достойно встретить невзгоды, стал утешаться капризным тартюфством.
Самое главное, у Вильгельма и Эдуарда были совершенно разные темпераменты. Немец был больше сосредоточен на себе, хотя это не значит, что он был эгоистичнее; он выше оценивал собственные возможности и больше ждал от других людей. Всегда что-то сделал и не мог остаться в одиночестве. Англичанин, наряду с житейской мудростью, обладал налетом лени, без которой не обходился никто из людей, занимающих высокое положение. Когда его освистали во время первого государственного визита в Париж, он встретил комментарий «Кажется, мы им не нравимся», вопросом: «А с какой стати мы должны им нравиться? (Говорят, что много лет спустя глава германского государства во время визита в Лондон проявил такую же широту взглядов.) Однажды Эдуард настоял, несмотря на опасения французских министров, на своем пребывании в Париже на майский праздник. Свое желание он объяснил тем, что ему хочется увидеть своими глазами революцию. В очаровании манер племянника было что-то расчетливое, выдававшее огромное желание понравиться; его вовлеченность и напряжение были признаками лежащего в основе недостатка уверенности в себе. Отстраненность дяди являлась спонтанной, как отражение комплексной личности, причем эта личность была скорее достигнутой, чем унаследованной. Говоря о различиях, следует принять во внимание тот факт, что один из двоих представлял великую державу, которая сумела навязать свое мировоззрение и систему ценностей всему веку, а другой был символом новой, молодой страны, которая еще только добивалась признания своей политической позиции и образа мыслей.