Майкл Бальфур – Кайзер Вильгельм и его время. Последний германский император – символ поражения в Первой мировой войне (страница 22)

Впервые Вильгельм встретил Эйленбурга на охоте в 1885 году. Граф был старше принца на двенадцать лет, имел множество талантов и врагов, обладал бесконечным обаянием и величайшей компетентностью. Аристократ, дипломат и творческая личность, он много лет был ближе к Вильгельму и оказывал на него большее внимание, чем кто-то другой.

«Его поэтическое воображение было способно на все. Как часто я читал его сочинения, в которых он описывал свои сердечные дела с женщинами, и думал: „Боже! Что этому человеку довелось пережить!“ Позднее я навел справки и выяснил, что все это было обыденностью и не имело никакого трагического подтекста. Но сам он твердо верил, что пережил все описанное. Когда он что-то рассказывал, его истории обычно менялись до неузнаваемости, но, если ему на это указывали, он приходил в ярость, искренне убежденный, что не говорит ничего, кроме правды».

Дружба, изначально основанная на общей любви к северным балладам и баварскому искусству, быстро развивалась, и со временем друзья стали обмениваться мнениями по всему комплексу современных вопросов, от спиритуализма до сионизма. Эйленбург, который ясно видел недостатки Вильгельма, был одним из немногих людей, которые, во-первых, имели смелость говорить, когда видели совершенную ошибку, а во-вторых, могли критиковать принца, не лишившись его привязанности. Поскольку граф был слишком интеллигентным человеком, чтобы стать реакционером, это сделало его непопулярным среди тех, над кем он взял верх. Появились слухи о грубом влиянии подпольной камарильи, с намеком на замок Либенберг, принадлежавший Эйленбургу, где Вильгельм был частым гостем. Возникали даже слухи о гомосексуализме. Что касается этого, практически нет сомнений в том, что Эйленбург, хотя был счастливым мужем и отцом, имел гомосексуальные склонности и в его характере определенно имелись женоподобные черты. Хотя никто так и не доказал, что эта особенность отрицательно повлияла на советы, даваемые графом Вильгельму. Если иногда он настаивал на назначении кого-то из его друзей на высокую должность, то всегда был твердо убежден – и не только он, – что они полностью соответствуют должности. Эйленбург был слишком поверхностным, чтобы стать серьезным художником, а для государственного деятеля ему не хватало решительности. В целом он служил Вильгельму мудро и преданно, почти ничего не получая взамен.

Генерал граф фон Вальдерзее, получивший прозвище Барсук за привычку совать нос в чужие дела, являлся одновременно и более старым знакомым, и более одиозной фигурой. Его склонность к политическим интригам отличала его от большинства военных коллег. Назначенный в 1882 году генералом-квартирмейстером или, по сути, заместителем начальника Генерального штаба, он проявил себя активным и амбициозным протагонистом военного влияния вообще, и особенно на своей должности. Он не только старательно навязывал свои взгляды Вильгельму, но и сумел продвинуться, когда фельдмаршал фон Мольтке ушел в отставку. В 1883 году он выжил с должности военного министра, поскольку тот был слишком уступчив в отношениях с рейхстагом. Также он настоял, чтобы преемник военного министра еще до назначения позволил обеспечить начальнику Генерального штаба прямой доступ к императору и передать имперскому военному кабинету ответственность за все назначения в армии. Эти две перемены не только достигли своей цели – оттеснили рейхстаг еще дальше от права голоса в военных делах, но и дали армии три головы вместо одной. Вальдерзее раньше говорил, что, «если Генеральный штаб не избавится от зависимости от военного министерства, мы придем к французскому положению дел, где министр командует армией». Вальдерзее помогала и всячески поддерживала очень энергичная жена-американка, которая уже проводила в последний путь двоюродного дедушку Доны и которая совмещала активные проповеди с продвижением самой себя. Вильгельм никогда не встречал подобных людей и сразу оказался под ее влиянием. Она оказала положительное воздействие на его привычки, поскольку была против сигар, грязных картинок и сквернословия. Не обошла она своим вниманием и его политическую позицию. Она дала ему две вещи, в которых Вильгельм больше всего нуждался, – сочувственную аудиторию и ощущение защищенности. Понятно, что дружба была эмоциональной – учитывая характеры двух друзей, она не могла быть иной, – но тот факт, что Дона на протяжении всего времени оставалась в теплых отношениях с графиней, исключает возможность нарушения границ приличий[5]. Хотя Вильгельм в свое время начал видеть насквозь обоих Вальд ерзее, так же как они видели насквозь его, генерал вначале был в восторге от своего протеже. «Принц Вильгельм более, чем обычно, энергичен, вникает во все детали, относится к делам серьезно и сознательно… Если его родители имели цель сделать из него конституционного монарха, готового склониться перед правлением парламентского большинства, они не преуспели. Представляется, что они добились обратного». «Принц Вильгельм – странный молодой человек, но доказывает свой решительный характер, а это самое главное».

Чета Вальдерзее устроила салон в своей квартире в резиденции Генерального штаба, недалеко от Бранденбургских ворот, который часто посещали Вильгельм и Дона (в перерывах между рождением детей). Интересы гостей были самыми разными и не ограничивались этим миром. По вечерам в среду группа уважаемых гостей собиралась для молитвенной встречи, которую вел духовник берлинской городской миссии доктор Адольф Стекер. Миссия представляла ранние движения германского протестантского сознания перед лицом социальных событий промышленной революции. Она бросала вызов лютеранским традициям, утверждавшим, что религия – дело личное и не должна вмешиваться в государственные дела. Она также бросала вызов удобному либерализму производителей, согласно которому государство не должно вмешиваться в экономику. В целом группа хотела отделить консерваторов от любой формы союза с либералами. Она отказывалась рассматривать преданность рабочего класса социализму как необратимый процесс. Нельзя сказать, что она была хотя бы в каком-то смысле революционной. Ее ведущая фигура, Стекер, теперь придворный капеллан, так и не смог измениться после ранней службы армейским падре. Он имел скорее добрые намерения, чем ясное мышление, и больше думал о том, как заставить высшие классы относиться к рабочим более гуманно, чем о влиянии на самих рабочих. Если он и начинал вещать что-то невнятное о христианском социализме (термин, по всей видимости, был позаимствован в Англии), то акцент всегда делался на прилагательное, а не на существительное. И все равно его идеи вызвали тревогу среди тех, кому не нравились их ограничения. Тревога, возможно, была оправданной более радикальным подходом, который группа была готова предложить другим. Когда друг Стекера по имени Вебер основал евангелистские профсоюзы в надежде разделить рабочих христиан и социалистов, промышленник Штумм-Гальберг назвал его опасным агитатором. А потенциальное влияние взглядов Стекера на союз консерваторов и либералов заставило Бисмарка относиться к нему с большой враждебностью, которая распространилась даже на его покровителей – Вальдерзее.

Зато по поводу родителей принца Бисмарк и Вальдерзее пребывали в полном согласии. Вальдерзее однажды сказал: «Если когда-то возникнет вопрос о государственном перевороте против кронпринцессы, вы можете на меня рассчитывать». Бисмарк поручил своему сыну Герберту задачу выращивания будущего правителя. Наблюдатель запомнил принца на мальчишнике Герберта чопорно стоящим за дверью, когда репертуар конферансье из мюзик-холла стал слишком непристойным. Однако нет никаких сомнений во влиянии на принца льстивых речей тех, кто считал своим долгом сознательных поборников прусских традиций, поддерживать Вильгельма в оппозиции отцу и матери. Другим фактором, указывавшим в том же направлении, стала окрепшая дружба между принцем и его дедом, от которого в значительно большей степени, чем от родителей, молодой человек зависел финансово. Старому императору юный принц нравился, еще когда был мальчиком, однако он ждал, что юноша со временем превратится в проанглийского либерала. Обнаружив, что этого не произошло, старик возрадовался. С собственным сыном ему было трудно договориться. Кронпринц был почти лишен власти и часто оставался в неведении относительно государственных дел. В свою очередь, он неосторожно критиковал имперскую политику и имперскую свиту.

Ситуация описана в одном из писем кронпринцессы к матери: «У Вилли больше мозгов, чем у Эрнста Гюнтера, и он может быть очень милым и дружелюбным, если захочет. Они оба тщеславны и эгоистичны и имеют самые поверхностные, никуда не годные политические взгляды. Пребывая в детском невежестве, они являются фанатиками мерзкой реакционной и шовинистической чепухи, которая заставляет их действовать так, как они действуют, каждый в своем роде. Все это доставляет удовольствие императору, Бисмарку и его клике, двору, и потому они чувствуют себя большими и значимыми. Бисмарк – великий человек, ты знаешь, что я всегда старалась отдать должное его заслугам и даже пыталась ужиться с ним, однако его система разрушительна и может принести молодым людям только зло. Им восхищаются слепые поклонники и те, кто мечтает возвыситься благодаря подобострастию и покорному подчинению любому его капризу. Все они теперь друзья В., причем очень близкие друзья. Нетрудно увидеть, как плохо и опасно это и для него, и для нас… Суждения В. искажены, его мозг отравлен всем этим. Он не настолько проницателен и опытен, чтобы видеть систему насквозь, равно как и людей, и они делают с ним что хотят. Он настолько упрям, так не терпит никакого контроля, кроме императорского, и так подозрительно относится к тем, кто не всем сердцем восхищается Бисмарком, что бесполезно стараться просветить его, обсудить с ним ситуацию, убедить его прислушаться к мнению других людей. Болезнью следует переболеть, и мы должны надеяться, что годы и изменившиеся обстоятельства его вылечат. Фриц принимает ситуацию очень близко к сердцу, а я стараюсь быть терпеливой и не терять мужества».