Майк Резник – Кириньяга. Килиманджаро (страница 66)

– Вероятно, ты поступаешь мудро, – признал я. – В любом случае дамба традиций, которую возвел я вокруг Кириньяги, стала протекать. Поначалу утечек было немного, и их было несложно затыкать, но потом общество стало развиваться, разрастаться, их стало больше, еще больше, а у меня перестало хватать пальцев, чтобы заткнуть их все.

Я пожал плечами.

– Я бежал от наводнения.

– А есть ли там мундумугу, который тебя заменяет? – спросил он.

– Мне сообщили, что у них теперь есть врач, который лечит их болезни, и христианский проповедник, который поучает их молиться богу европейцев, и компьютер, который говорит им, как поступать в той или иной ситуации, – ответил я. – У них отпала потребность в мундумугу.

– Значит, Нгаи проклял их, – констатировал Камау.

– Нет, – уточнил я. – Это они прокляли Нгаи.

– Извини, мундумугу, – сказал он пристыженно. – Конечно же, тебе лучше знать.

Он снова двинулся вперед, и вскоре мне в ноздри ударил сильный запах – я никогда прежде не сталкивался с таким, но от него всколыхнулись глубины моей души.

– Мы почти пришли, – сказал Камау.

Я услышал низкий рык, не такой, как у хищника, а скорее как у мощного механизма.

– Он очень нервный, – продолжил Камау негромким, монотонным голосом. – Не делай резких движений. Он уже пытался убить двух посетителей сегодня днем.

И тут луна вышла из-за облаков и озарила сиянием своим огромное существо, стоявшее мордой к нам.

– Он великолепен! – прошептал я.

– Идеальная копия, – сказал Камау. – Ростом в плечах десять футов восемь дюймов, вес семь тонн, каждый бивень весит в точности сто сорок восемь фунтов.

Огромный зверь смотрел на меня из-за перегородки мерцающего силового поля и принюхивался к ночному прохладному ветерку, пытаясь определить мой запах.

– Удивительно! – заметил я.

– Тебе знакомы основы процесса клонирования, не так ли? – спросил Камау.

– Я знаю, что такое клонирование, – отозвался я. – Я ничего не знаю о самом процессе.

– В этом случае они взяли немного клеток из бивней, которые уже более двух столетий выставлялись в музее, погрузили их в соответствующую питательную среду, и вот результат: Ахмед Марсабитский, единственный слон, когда-либо охранявшийся президентским декретом, снова жив.

– Я читал, что во всех перемещениях по горе Марсабит его сопровождали два охранника, – сказал я. – Они что, и эту традицию решили проигнорировать? Я тут никого не вижу, кроме тебя. А где другой?

– Нет тут никаких охранников. Весь комплекс под надзором очень сложной электронной системы.

– Так, значит, ты не сторож ему? – спросил я.

Он попытался не подать виду, как уязвлен, но даже в лунном свете я прочел это по его лицу.

– Я на зарплате.

– Ты спутник слона?

– Спутник Ахмеда.

– О, прости, – сказал я.

– Не все могут быть мундумугу, – отозвался он. – В культуре, почитающей молодость, человеку моего возраста остается принимать то, что ему предлагают.

– Это правда, – сказал я. Оглянулся на слона. – Интересно, сохранил ли он какие-нибудь воспоминания о прежней жизни? О тех днях, когда был он величайшим из всех земных зверей, а гора Марсабит была его царством.

– Он ничего не знает о Марсабите, – ответил Камау. – Но он понимает, что-то с ним не так. Он знает, что родился не для того, чтобы провести всю свою жизнь в тесном дворике, окруженный сверкающим силовым полем. – Он помолчал. – Иногда поздно ночью он поворачивает морду к северу, вытягивает хобот и издает крик, полный боли и печали. Техники считают, что ему просто скучно. Обычно меня просят его покормить, как будто пища может утолить его тоску. Это ведь даже не настоящая еда, а какой-то лабораторный субпродукт.

– Его место не здесь, – согласился я.

– Знаю, – сказал Камау. – Но и тебе, мзее, здесь нет места. Тебе следовало бы вернуться на Кириньягу и жить так, как приличествует кикуйю.

Я нахмурился.

– Никто на Кириньяге не живет так, как приличествует кикуйю. – Я глубоко вздохнул. – Думаю, что дни мундумугу миновали.

– Но это же не может быть правдой, – запротестовал он, – ибо кто еще будет хранить наши обычаи и толковать наши законы?

– Наши традиции так же мертвы, как и его оригинал, – сказал я, ткнув пальцем в Ахмеда. Потом развернулся к Камау: – Позволь задать тебе вопрос?

– Разумеется, мундумугу.

– Я рад, что ты познакомился со мной, разговоры с тобой скрашивают мои дни с момента возвращения в Кению, – сказал я ему. – Но меня вот что озадачивает: раз ты так верен обычаям кикуйю, отчего я не знал о тебе, когда мы старались обрести родину? Почему ты остался здесь, когда мы эмигрировали на Кириньягу?

Я видел, как он борется с нежеланием отвечать. Наконец битва окончилась. Старик словно усох на пару дюймов.

– Я был напуган, – признался он.

– Тебя пугал космический корабль? – спросил я.

– Нет.

– А что же в таком случае?

Еще один мучительный миг внутренней борьбы, и последовал ответ:

– Ты, мзее.

– Я? – озадаченно переспросил я.

– Ты всегда был так уверен в себе, – сказал он. – Ты всегда был идеальным кикуйю. Я боялся того, что буду недостаточно хорош.

– Но это же чушь, – искренне ответил я.

– Разве? – возразил он. – Моя жена католичка. Мои сын и дочь носят христианские имена. Я сам вырос в европейской обстановке и европейской одежде. – Он помолчал. – Я боялся, что, последуй я за тобой – а я хотел этого, я всю жизнь с тех пор проклинал себя за трусость, – я вскоре стану ныть об утраченных технологиях и комфорте и ты за это меня изгонишь. – Он не смотрел мне в глаза, а уставился в землю. – Мне не хотелось становиться изгнанником в мире, ставшем последней надеждой моего народа.

«А ты мудрее, чем мне казалось», – подумал я. Но вслух промямлил утешительную ложь:

– Ты бы не стал изгнанником.

– Уверен?

– Уверен, – сказал я, положив руку на его костлявое плечо в утешительном жесте. – Более того, я думаю, что ты бы наверняка поддержал меня под конец.

– А какой был бы прок от поддержки старика?

– Ты не просто старик, – ответил я. – Слово потомка Джонстона Камау имело бы большой вес на совете старейшин.

– И это еще одна причина, по которой я не решился, – ответил он, на сей раз с несколько бóльшей легкостью. – Как я мог бы жить с таким именем? Перед всеми, кто знает, как Джонстон Камау стал Джомо Кениатой, великим Горящим Копьем кикуйю. Как мог бы я оказаться ему равным?

– Сравнение было бы для тебя куда выгоднее, чем ты думаешь, – ободряюще сказал я. – Я мог бы использовать твои искренность и веру во благо.

– Конечно же, – сказал он, – ты ведь пользовался поддержкой народа.

Я покачал головой.

– Даже мой ученик, которого я готовил себе на смену, покинул меня; я полагаю, что он сейчас, пока мы тут говорим, учится в университете ниже по дороге. Дело кончилось тем, что люди отреклись от наших обычаев и учения Нгаи, прельстившись чудесами и комфортом европейцев. Ничего удивительного, если подумать, сколько раз подобное происходило здесь, в Африке. – Я задумчиво поглядел на слона. – Я такой же анахронизм, как и Ахмед. Время про нас обоих позабыло.

– Но не Нгаи.

– И Нгаи тоже, друг мой, – сказал я. – Наши дни миновали. Для нас нет места ни в Кении, ни на Кириньяге, вообще нигде.

Наверное, в тоне моего голоса было что-то такое, но Ахмед мистическим образом словно бы понял сказанное. Вне зависимости от причины слон подошел к силовой ограде и уставился прямо на меня.

– Какое счастье, что силовое поле защищает нас, – заметил Камау.