Майк Резник – Кириньяга. Килиманджаро (страница 65)

Охранная система опознала нас и открыла двери дома. Мы прошли через прихожую мимо широкой лестницы, которая вела в крыло со спальнями. Нас ожидали слуги, а лакей принял у Эдварда плащ. Потом мы направились по коридорам, через гостиную и зону отдыха, заполненные римскими статуями, французскими картинами и английскими книгами в красивых переплетах. Наконец мы попали к Эдварду в кабинет, где он повернулся и приглушенным голосом сказал лакею:

– Мы хотели бы остаться наедине.

Слуги исчезли, как будто были просто голограммой.

– Где Сьюзен? – спросил я, поскольку невестки нигде не было видно.

– Мы были на приеме в новом доме камерунского посла, когда нам позвонили сообщить, что ты снова арестован, – ответил он. – Ты нам испортил замечательную партию в бридж. Надо полагать, Сьюзен где-то в ванной или в постели, проклинает твое имя.

Я как раз собирался заметить, что проклинать меня, обращаясь к богу европейцев, едва ли эффективно, однако рассудил, что в данный момент моему сыну не понравится это высказывание, и промолчал. Оглядывая окружение, я вдруг понял, что у Эдварда не только вещи сплошь европейские, но и весь его дом построен по их образцу, состоит из множества прямоугольных комнат, а все кикуйю знали – или должны были бы знать, – что демоны обитают в углах, и потому единственно правильной формой жилища является круглая.

Эдвард поспешил к столу, включил компьютер и прочел сообщения. Потом обернулся ко мне.

– Еще одно сообщение от правительства, – объявил он. – Они хотят видеть тебя в полдень вторника на следующей неделе.

– Я уже говорил им, что не приму от них денег, – сказал я. – Я не работал на них.

У Эдварда сделался лекторский вид.

– Мы больше не бедствуем, – заявил он. – Мы гордимся тем, что в нашей стране старики и немощные больше не голодают.

– Я не останусь голодным, если в ваших ресторанах меня не будут пытаться накормить мясом нечистых животных.

– Правительство всего лишь хочет позаботиться о том, – продолжил Эдвард, не давая сбить себя с толку, – чтобы ты не стал для меня финансово обременителен.

– Ты мой сын, – сказал я. – Я тебя вырастил, выкормил и защищал тебя, когда ты был маленьким. Теперь я стар, и ты должен так же поступать по отношению ко мне. Такова наша традиция.

– А у правительства традиция – обеспечивать финансовой поддержкой тех, кто содержит пожилых членов семейства, – отрезал он, и я почувствовал, что в нем больше ничего не осталось от кикуйю – он полностью превратился в кенийца.

– Ты богат, – заметил я. – Тебе не нужны их деньги.

– Я плачу налоги, – ответил он и, стараясь скрыть нерешительность, закурил очередную бездымную сигарету. – Было бы глупо не принимать положенных нам льгот. Ты можешь прожить еще очень долго. У нас полное право принять эти деньги.

– Бесчестно принимать то, в чем не нуждаешься, – ответил я. – Скажи, чтоб оставили нас в покое.

Он откинулся, полусидя на столе.

– Они не станут этого делать, даже если я попрошу.

– Наверное, они вакамба или масаи, – сказал я, не потрудившись замаскировать презрение.

– Они кенийцы, – ответил он. – Как и мы с тобой.

– Да, – произнес я, и вдруг тяжесть прожитых лет навалилась на меня, – да, мне нужно как следует поработать над собой, чтоб я перестал об этом забывать.

– Ты можешь сэкономить мне много времени, которое я трачу на поездки в полицию, – сказал мой сын.

Я кивнул и пошел к себе. Мне предоставили кровать с матрасом, но я так долго жил в хижине на Кириньяге, что кровать казалась неудобной, и каждый вечер я снимал одеяло и раскладывал его на полу, потом ложился и только тогда засыпал.

Но в эту ночь сон не шел, ибо я продолжал мысленно воспроизводить события последних двух месяцев. Все, что я услышал и увидел, заставляло меня вспомнить, почему я вообще изначально решил покинуть Кению и почему так долго и тяжко сражался за хартию Кириньяги.

Я перекатился на бок, подпер голову рукой и посмотрел в окно. Сотни звезд ярко мерцали в чистом безоблачном небе. Я пытался угадать, какая из них – Кириньяга. Я был на ней мундумугу, знахарем и заклинателем, принявшим на себя ответственность за построение утопии кикуйю.

– Я служил вам так бескорыстно, как никто другой, – прошептал я, глядя на мерцающее зеленоватое светило, – а вы меня предали. И, что еще хуже, вы предали Нгаи. Ни Он, ни я больше о вас не позаботимся.

Я снова опустил голову, отвернулся от окна и смежил веки, решив больше не глядеть в небеса.

Утром мой сын остановился, проходя мимо моей комнаты.

– Ты снова спал на полу, – заметил он.

– Это теперь запрещено законом? – осведомился я.

Он тяжело вздохнул.

– Спи так, как тебе удобно.

Я взглянул на него.

– Ты выглядишь так внушительно… – начал я.

– Спасибо.

– …в европейской одежде, – закончил я.

– У меня сегодня важная встреча с министром финансов. – Он бросил взгляд на часы. – В общем-то мне уже пора, иначе опоздаю. – Он неловко помолчал. – Ты обдумал то, о чем мы вчера говорили?

– Мы много о чем говорили, – ответил я.

– Я про поселок для престарелых кикуйю.

– Я жил в поселке, – сказал я. – Это не то. Это башня из стали и стекла высотой в двадцать этажей, тюрьма для стариков.

– Мы все это уже обсуждали, – сказал мой сын. – Там ты мог бы найти новых друзей.

– У меня есть новый друг, – заметил я. – Я к нему вечером схожу в гости.

– Отлично! – сказал сын. – А вдруг он согласится тебя из переделок вытаскивать?

Я подошел к обширному лабораторному комплексу из титана и стекла незадолго до полуночи. Ночь потянула прохладой, с юга мягко задувал бриз. Луна спряталась за облако, и во тьме было трудно нашарить боковые воротца. В конце концов я их отыскал, а там меня уже ждал Камау. Он деактивировал небольшой участок электронного барьера на срок, достаточный, чтобы пропустить меня.

– Джамбо, мзее, – сказал он. – Приветствую, о мудрый старец.

– Джамбо, мзее, – отозвался я, ибо Камау почти не уступал мне возрастом. – Я пришел посмотреть собственными глазами и решить, правду ли ты говоришь.

Он кивнул, развернулся и повел меня между возвышавшихся над нами высоких угловатых зданий, отбрасывавших зловещие тени на узкие проходы и направлявших все шумы города в нашу сторону. Дорогу обрамляли серполопастные и желтокорые акации, клонированные из нескольких уцелевших образцов, а не более обычные европейские кустарники. Там и сям попадались декоративные лужайки, поросшие травами исчезнувших саванн.

– Странно видеть в Кении так много подлинной африканской растительности, – заметил я. – С тех пор как я вернулся с Кириньяги, мои глаза так и скучали по ней.

– Ты видел целый мир, ею наполненный, – с нескрываемой завистью отозвался мой проводник.

– Тот мир был не более естествен, чем теплица, – сказал я. – Когда все было сказано и сделано, различия между Кириньягой и Кенией стали пренебрежимо малы. Оба мира отвернулись от Нгаи.

Камау замер, потом обвел широким жестом здания из металла, стекла и бетона, которыми полностью застроили прохладные болота, когда-то давшие свое имя городу Найроби.

– Не понимаю, как мог ты предпочесть Кириньяге вот это.

– Я не говорил, что предпочел, – ответил я, внезапно осознав, что роботоподобное жужжание машин теперь заглушает вездесущие городские шумы.

– В таком случае ты, верно, скучаешь по Кириньяге.

– Я скучаю по Кириньяге, какой она могла стать. А это, – я обвел рукой колоссальные постройки, – не более чем обычные здания.

– Это европейские здания, – горько отозвался он. – Они построены людьми, которые перестали быть кикуйю, луо или эмбу, а стали обычными кенийцами. Там много углов. – Он помолчал, а мне явилась одобрительная мысль: Как мы похожи! Неудивительно, что ты искал меня после моего возвращения в Кению. – В Найроби живет одиннадцать миллионов человек, – продолжил он. – Тут воняет отходами. Воздух так загрязнен, что выпадают дни, когда эту грязь можно видеть собственными глазами. Люди носят европейские одеяния и почитают европейского бога. Как мог ты предать Утопию ради этого?

Я поднял руки.

– У меня всего лишь десять пальцев.

Камау нахмурился.

– Не понимаю.

– Помнишь историю про голландского мальчика, который пальцем заткнул дырку в дамбе?

Камау покачал головой и с осуждением сплюнул.

– Я не слушаю европейских сказок.