Майк Резник – Кириньяга. Килиманджаро (страница 60)

– Мне нужно посмотреть на Сэмюэльса.

– Он жив, – сказал я.

– Конечно, жив, – ответила она. – Но бедняге потребуется пересадка кожи, и, возможно, он потеряет правую ногу. Он еще долго будет приходить в себя.

Она помолчала, озираясь.

– А… э-э… а где тут можно умыться?

– У подножия холма течет река, – сказал я. – Но сначала надо стукнуть по воде, чтобы спугнуть крокодилов.

– Что ж это за утопия, если у вас крокодилы? – улыбнулась она.

– А что это был бы за Эдем, если бы в нем не было змей? – ответил я.

Она рассмеялась и пошла вниз по склону. Я отхлебнул из бурдюка, погасил огонь и разбросал пепел. Из деревни прибежал мальчишка отвести моих коз на выпас, другой принес дрова и взял бурдюки к реке чтобы наполнить водой.

Когда минут через двадцать от реки вернулась Джойс Уизерспун, то она была не одна. Ее сопровождали Кибо, третья и самая молодая жена вождя Коиннаге, а с Кибо, на руках, ее сын-младенец, Катабо. Левая рука ребенка так распухла, что увеличилась в размерах вдвое, и цвет у нее был очень нехороший.

– Я увидела, как эта женщина стирает белье у реки, – сказала Джойс Уизерспун, – и заметила, что у ее ребенка сильное заражение руки. Похоже, что его укусило насекомое. Я жестами убедила ее подняться сюда.

– Почему ты не принесла Катабо ко мне? – спросил я у Кибо на суахили.

– Потому что в последний раз ты у меня потребовал двух коз, а ребенок все равно проболел много дней, и Коиннаге меня побил, что я тебе зря коз отдала, – сказала она, настолько испугавшись, что рассердила меня, что даже не подумала солгать.

Пока Кибо говорила, Джойс Уизерспун стала приближаться к ней и Катабо, держа в руке шприц.

– Это антибиотик широкого спектра действия, – пояснила она мне. – В растворе также содержатся стероиды, которые предотвратят зуд или остаточный дискомфорт от инфекции.

– Стойте! – бросил я по-английски.

– В чем дело?

– Вы не имеете права, – сказал я. – Вы здесь только для того, чтобы лечить пилота.

– Это ребенок, – сказала она, – и он страдает. Я за две секунды укол сделаю, и ему станет легче.

– Я не могу вам этого позволить.

– Что с вами такое? – спросила она. – Я читала о вас. Вы можете одеваться как дикарь и сидеть в грязи костра, но вы учились в Кембридже, а кандидатскую защищали в Йеле. Вы понимаете, как легко я могу прекратить страдания ребенка.

– Дело не в этом, – сказал я.

– А в чем?

– Вы не имеете права лечить его. Это сейчас может показаться спасением, но с нами такое уже происходило. Мы приняли европейскую медицину, а затем их религию, одежду и законы с обычаями, и кончилось дело тем, что мы перестали быть кикуйю и превратились в новую расу, расу чернокожих европейцев, которые называют себя просто кенийцами. Мы прибыли на Кириньягу с намерением не допустить повторения подобного.

– Он не узнает, отчего ему стало легче. Вы можете приписать это своему богу или себе, мне неважно.

Я покачал головой.

– Я ценю ваше сострадание, но не могу позволить вам осквернить нашу утопию.

– Вы только поглядите на него, – сказала она, ткнув пальцем в распухшую ручку Катабо. – Кириньяга – это его утопия, да? А где написано, что в утопиях должны обитать больные и страдающие дети?

– Нигде.

– Ну и?

– Это не написано, – пояснил я, – потому что у кикуйю нет письменности.

– Вы, по крайней мере, позволите его матери решить самой?

– Нет, – сказал я.

– Почему нет?

– Мать думает только о ребенке, – ответил я. – А я должен думать о целой планете.

– Наверняка ее ребенок для нее важнее, чем ваш мир для вас.

– Она не в состоянии принимать обоснованные решения, – ответил я. – Лишь я могу предвидеть все последствия.

Внезапно Кибо повернулась ко мне, хотя ни слова не понимала по-английски.

– Европейская знахарка сделает моему маленькому Катабо легче? – спросила она. – О чем вы спорите?

– Европейская знахарка лечит только европейцев, – сказал я. – Она не имеет права лечить кикуйю.

– Но разве она не может попробовать? – спросила Кибо.

– Я твой мундумугу, – сказал я резко.

– Но взгляни на пилота, – Кибо указала на Сэмюэльса. – Вчера он был при смерти, а сегодня у него уже затягивается кожа, руки и ноги снова стали прямыми.

– Ее бог – европейский бог, – ответил я. – И магия ее работает только для европейцев. На кикуйю ее заклинания не подействуют.

Кибо молчала, прижимая Катабо к груди.

Я развернулся к Джойс Уизерспун.

– Извините, что перешел на суахили, но Кибо не знает других языков.

– Все в порядке, – ответила она. – Я все без проблем поняла.

– Я полагал, что вы говорите только по-английски.

– Иногда переводчик не нужен, и так все понятно. Я думаю, вы ей сказали в конечном счете следующее: «Да не будет у тебя других богов пред лицем моим»[22].

В этот самый момент пилот застонал, и внезапно все внимание европейки обратилось на больного. Он пришел в полубессознательное состояние. Его разум не мог сфокусироваться, но из комы он уже вышел. Она начала вводить лекарства в катетеры, прикрепленные к его рукам и ногам. Кибо изумленно наблюдала, но держалась на расстоянии.

Большую часть утра я провел у себя на холме. Я предложил снять проклятие с руки Катабо и сбрызнуть ее настоем, снимающим воспаление, но Кибо отказалась, заявив, что Коиннаге ни в какую не расстанется с новыми козами.

– В этот раз я не возьму с тебя плату, – сказал я, потому что нуждался в поддержке Коиннаге. Я прочел над ребенком заговор, потом обработал рану настоем из коры акации. Потом приказал Кибо вернуться в шамба и заверил, что рука Катабо придет в обычное состояние через пять дней.

Наконец пришло время спускаться в деревню – обновить заклинания для пугал и дать Лейбо, которая потеряла ребенка, мазь от боли в грудях. Я намеревался встретиться с Бакадой, который принял выкуп за дочь и хотел видеть меня во главе стола на свадьбе, и, наконец, обсудить с Коиннаге и старейшинами насущные вопросы.

Спускаясь по длинной извилистой тропе вдоль реки, я поймал себя на мысли о том, насколько этот мир похож на Эдемский сад в представлении европейцев.

Откуда мне было знать, что змей уже проник в него?

Закончив свои дела в деревне, я остановился у хижины Нгобе выпить с ним помбе. Он поинтересовался состоянием пилота, поскольку к тому моменту вся деревня уже услышала о случившемся, и я объяснил, что европейская женщина-мундумугу лечит его, но через два дня заберет с собой на базу Техподдержки.

– У нее, наверно, очень сильная магия, – сказал он. – Мне говорили, что его тело почти все переломано. – Он помолчал. – Как жаль, – добавил он завистливо, – что на кикуйю это волшебство не подействует.

– Моего волшебства всегда было достаточно, – заметил я.

– Это так, – сказал он нехотя. – Но вспомни день, когда мы отбили сына Табари у гиен. Гиены напали на него и отгрызли ногу. Ты облегчил его боль, но спасти не смог. Вероятно, колдунья из Техподдержки смогла бы.

– У пилота ноги переломаны, но ни одна не отгрызена, – ответил я в свою защиту. – Никто не смог бы спасти сына Табари после того, что с ним сделали гиены.

– Возможно, ты и прав, – сказал он.

Моим первым побуждением было укорить его за слово возможно, однако потом я решил, что он не намеревался меня оскорбить, так что просто допил помбе, бросил кости и прочел по ним, что урожай у Нгобе будет щедрый, а потом покинул хижину.

Я остановился в центре деревни, рассказал детям притчу и пошел к шамба Коиннаге. В его бома уже собрались старейшины, ожидая начала совета. Большинство были мрачны и молчаливы. Наконец Коиннаге присоединился к нам, выйдя из хижины.

– У нас сегодня серьезные вопросы для обсуждения, – возгласил он. – Вероятно, самые серьезные из всего, что мы обсуждали.