Майк Резник – Кириньяга. Килиманджаро (страница 12)

– Для европейцев это – не злые обычаи, – ответил я. – Я-то знаю, потому что учился в европейских университетах. Но их обычаи не годятся для кикуйю, или масаи, или вакамба, или эмбу, или кисии, как, впрочем, и для всех остальных племен. Мы видели одежду, которую они носили, здания, которые они воздвигли, машины, которыми они пользовались, и мы попытались стать европейцами. Но мы – не европейцы, и их пути – не наши пути, они не подходят для нас. Наши города стали переполненными и грязными, наши земли истощались, животные вымирали, вода стала отравленной, и наконец, когда Эвтопический Совет разрешил нам переселиться на планету Кириньяга, мы оставили Кению и прилетели сюда, чтобы жить по старым законам, которые хороши для кикуйю. – Я помолчал. – В давние времена у кикуйю не было письменности и никто не умел читать, а раз мы здесь, на Кириньяге, возрождаем традиции кикуйю, то нашему народу нет нужды учиться читать или писать.

– Но что хорошего в неумении читать? – спросила она.

– То, что никто из кикуйю не умел читать до прихода европейцев, не делает его плохим. Чтение покажет тебе, что можно жить и думать иначе, и тогда жизнь на Кириньяге будет вызывать твое неудовольствие.

– Но ты же читаешь и всем доволен.

– Я – мундумугу, – сказал я. – Я достаточно мудр, чтобы понять, что прочитанное мною – ложь.

– Но ложь не обязательно плоха, – настаивала она. – Ты все время рассказываешь лживые истории.

– Мундумугу никогда не лжет своему народу, – резко возразил я.

– Ты рассказываешь им истории вроде той, про льва и зайца, или другой, о том, как появилась радуга, но это же выдумки.

– Это притчи, – ответил я.

– Что такое притча?

– Особый вид истории.

– Это правдивая история?

– В каком-то смысле.

– Если она правдива лишь отчасти, значит, в ней есть и частичка лжи? – спросила она и продолжила, не дав мне ответить: – Если я могу слушать ложь, почему я не могу ее прочитать?

– Я тебе уже пояснил.

– Это несправедливо, – повторила она.

– Да, – вновь согласился я. – Но это правильно и в будущем послужит лишь благу кикуйю.

– Все равно не понимаю, почему это хорошо для нас, – посетовала она.

– Видишь ли, мы – последние, кто остался. Когда-то кикуйю попытались стать кем-то другими, но превратились не в городских кикуйю, не в плохих кикуйю, не в несчастных кикуйю, а в совершенно новое племя кенийцев. Те из нас, кто улетел на Кириньягу, прибыли сюда для того, чтобы сохранять традиции древности, и если женщины начнут читать, то некоторые станут недовольными, улетят, и в конце концов кикуйю исчезнут совсем.

– Но я не хочу покидать Кириньягу! – запротестовала Камари. – Я хочу, чтобы меня обрезали, хочу рожать детей моему мужу, обрабатывать поля его шамба, а в старости приглядывать за внуками.

– Так ты и должна себя вести.

– Но я также хочу читать о других мирах и других временах.

Я покачал головой:

– Нет.

– Но…

– Думаю, на сегодня разговоров достаточно, – сказал я. – Солнце уже высоко, а ты не закончила свою работу здесь, хотя тебе есть еще что делать в шамба твоего отца, а потом ты должна вернуться сюда.

Без единого слова она поднялась и занялась делами. Закончив, она подхватила клетку и зашагала обратно, к себе в бома.

Я посмотрел ей вслед, затем прошел в хижину, активировал компьютер и обсудил с Техподдержкой небольшие поправки к орбитальным параметрам, ибо на Кириньяге уже месяц стояла жара и сушь. Они дали согласие, и спустя несколько минут я шагал по извилистой тропе к центру деревни. Осторожно опустившись на землю, я разложил принесенные в кисете кости и амулеты, после чего воззвал к Нгаи, моля его остудить Кириньягу легким дождем, который Техподдержка обещала позже к вечеру.

Тут же вокруг меня собрались дети – так случалось всякий раз, когда я спускался в деревню из бома на своем холме.

– Джамбо, Кориба! – кричали они.

– Джамбо, мои храбрые юные воины, – отвечал я, сидя на земле.

– Почему ты пришел к нам этим утром, Кориба? – спросил Ндеми, самый смелый из детей.

– Я пришел, чтобы попросить Нгаи смочить наши поля Его слезами сострадания, – сказал я, – ибо целый месяц у нас не было дождя и посевы могут засохнуть.

– А теперь, раз ты закончил говорить с Нгаи, расскажи нам какую-нибудь историю? – попросил Ндеми.

Я взглянул на небо, прикидывая время дня.

– У меня есть время только на одну, – предупредил я, – потому что потом я должен пойти на поля и обновить заклинания, чтобы пугала продолжали защищать наш урожай.

– Какую историю ты нам расскажешь, Кориба? – спросил другой мальчик.

Я огляделся и увидел Камари, стоящую в стайке девочек.

– Пожалуй, я расскажу вам историю о леопарде и сорокопуте[10].

– Такой я еще не слыхал! – воскликнул Ндеми.

– Неужели я настолько стар, что у меня нет для вас новых историй? – спросил я, и он потупился. Я подождал, пока все внимание сосредоточится на мне, потом начал: – Жил-был очень умный молодой сорокопут и, поскольку он был очень умен, постоянно задавал вопросы своему отцу.

– Почему мы едим насекомых? – однажды спросил он.

– Потому что мы сорокопуты, а сорокопуты едят именно насекомых, – отвечал отец.

– Но мы же еще и птицы, – возражал молодой сорокопут. – А разве птицы, орлы к примеру, не едят рыбу?

– Нгаи создал сорокопутов не для того, чтобы они ели рыбу, – напомнил ему отец. – Даже если тебе хватит сил поймать и убить рыбу, тебе станет плохо от такой пищи.

– А ты сам когда-нибудь ел рыбу? – спросил молодой сорокопут.

– Нет, – сказал его отец.

– Так откуда ты знаешь, что будет потом?

В тот же день, пролетая над рекой, сорокопут увидел маленькую рыбешку. Он поймал ее и съел, а потом целую неделю чувствовал недомогание.

– Ты получил хороший урок? – спросил его отец, когда молодой сорокопут поправился.

– Я научился не есть рыбу, – согласился сорокопут, – но хочу задать тебе другой вопрос.

– Какой? – спросил отец.

– Почему сорокопуты самые трусливые из птиц? – осведомился сорокопут. – Едва появятся лев или леопард, и мы взлетаем на верхушки деревьев и сидим там, пока они не уйдут.

– Львы и леопарды съели бы нас, если бы могли, – ответил его отец. – А потому мы должны убегать от них.

– Но они не едят страусов, а страусы тоже птицы, – заявил умный молодой сорокопут. – Если они нападают на страуса, тот убивает их ударом ноги.

– Ты не страус, – ответил отец, устав спорить с ним.

– Но я – птица, и страус – птица, и я научусь бить лапкой, как страус, – заявил молодой умный сорокопут и всю следующую неделю тренировал удар на насекомых и тонких веточках, что попадались у него на пути.

И вот как-то днем он наткнулся на чуи-леопарда. Когда леопард приблизился, молодой сорокопут не взлетел на дерево, а храбро остался на земле, не желая отступать.

– Ты очень храбр, чтобы встречать меня вот так, – сказал леопард.

– Я очень умная птица и не боюсь тебя, – сказал сорокопут. – Я научился брыкаться, как страус, так что, если ты подойдешь ближе, я ударю тебя, и ты умрешь.

– Я стар и больше не могу охотиться, – услышал он в ответ. – Я готов встретить смерть. Подойди и ударь меня, положи конец моим страданиям.

Молодой сорокопут подошел и ударил леопарда прямо по морде. Леопард лишь рассмеялся, раскрыл пасть и проглотил умного молодого сорокопута.

– Что за глупая птица, – засмеялся леопард. – Это же надо, выдавать себя за кого-то еще! Если б он улетел, как положено сорокопутам, я бы остался сегодня голодным. Но он вообразил себя тем, кем его отродясь не замышляли, и просто угодил мне в желудок. Полагаю, все-таки он был не слишком умен.

Я остановился и посмотрел прямо на Камари.

– Это все? – спросила одна из девочек.