Майк Резник – Кириньяга. Килиманджаро (страница 13)

– Все, – сказал я.

– А почему сорокопут решил, что он способен стать страусом? – спросил кто-то из ребятишек поменьше.

– Может быть, Камари расскажет тебе.

Все дети повернулись к Камари, которая, помолчав, ответила:

– Одно дело хотеть стать страусом, другое – знать то, что знает страус, – сказала она, глядя мне прямо в глаза. – Беда не в том, что сорокопут стремился узнать что-то новое. Для него плохо, что он думал, будто может стать страусом.

Наступила тишина, дети обдумывали ответ.

– Это так, Кориба? – наконец спросил Ндеми.

– Нет, – ответил я. – Ибо, узнав все, что знает страус, сорокопут тут же забыл бы о том, что он сорокопут. Вы должны всегда помнить, кто вы такие, и избыток знаний может заставить вас забыть об этом.

– Ты расскажешь нам еще одну историю? – спросила маленькая девочка.

– Не сейчас, – я поднялся. – Но вечером, когда я приду в деревню, чтобы выпить помбе и посмотреть на танцы, я, возможно, расскажу вам историю о слоне-самце и маленьком мудром мальчике кикуйю. Неужели, – добавил я, – дома у вас нет никаких дел?

Дети разбежались, кто по шамба, кто на пастбища, а я заглянул в хижину Джумы, чтобы дать ему мазь для суставов, которые всегда болели у него перед дождем. Я зашел к Коиннаге и выпил с ним помбе, после чего обсудил деревенские дела с советом старейшин. Наконец я поднялся к себе в бома, чтобы вздремнуть в самое жаркое время дня, благо дождь должен был пойти лишь через несколько часов.

Камари уже поджидала меня. Она собрала хворост, принесла воды, а когда я вошел в бома, насыпáла зерно в кормушки козам.

– Как себя чувствует твоя птица? – спросил я, взглянув на карликового сокола, клетка которого аккуратно стояла в тени хижины.

– Он пьет, но ничего не ест, – с тревогой произнесла она. – И все время смотрит в небо.

– Для него есть кое-что поважнее еды, – сказал я.

– Я все сделала, – сказала она. – Могу я идти домой, Кориба?

Я кивнул, и она ушла, пока я расстилал одеяло в хижине.

Всю следующую неделю она приходила дважды в день, утром и после полудня. Затем, на восьмой день, со слезами на глазах она сообщила, что ее карликовый сокол умер.

– Я же предупреждал тебя, что так оно и будет, – мягко заметил я. – Птица, парившая в вышине, на земле жить не сможет.

– Все птицы умирают, если не могут больше летать? – спросила она.

– Почти все, – сказал я. – Некоторым нравится безопасность клетки, но большинство умирает от разбитого сердца, ибо, коснувшись неба, они не могут смириться с тем, что их лишили дара летать.

– Зачем же тогда мы мастерим клетки, если птицам в них плохо?

– Потому что птицы скрашивают жизнь нам, – ответил я.

Она помолчала и сказала:

– Я сдержу слово и буду прибираться у тебя в хижине и бома, носить тебе хворост и воду, хотя моя птица умерла.

Я кивнул.

– Так мы и договаривались, – сказал я.

Следующие три недели она приходила дважды в день. Затем, на двадцать девятый день в полдень, после того как она закончила утренние труды и вернулась в шамба своей семьи, ко мне в бома поднялся Нджоро, ее отец.

– Джамбо, Кориба, – приветствовал он меня, но на лице его читалась тревога.

– Джамбо, Нджоро, – ответил я, не поднимаясь ему навстречу. – Что привело тебя ко мне?

– Я – бедняк, Кориба, – сказал он, присев на корточки напротив меня. – У меня только одна жена, и она не родила мне сыновей, а лишь двух дочерей. Земли у меня в шамба не так много, как у соседей, и в прошлом году гиены задрали трех моих коров.

Я не мог понять, к чему он клонит, а потому просто смотрел на него, ожидая продолжения.

– При всей моей бедности, – продолжил он, – меня утешало одно – мысль о выкупе, который я в старости получу за каждую из дочерей-невест. – Он помедлил. – Я всегда следовал нашим традициям. И заслужил это право.

– И я того же мнения, – ответил я.

– Тогда почему ты готовишь Камари как мундумугу? – спросил он требовательно. – Всем известно, что мундумугу дает обет безбрачия.

– Камари сказала тебе, что станет мундумугу? – переспросил я.

Он покачал головой:

– Нет. Она совсем перестала разговаривать с матерью и со мной после того, как стала ходить к тебе в бома.

– Тогда ты ошибаешься, – сказал я. – Женщина не может стать мундумугу. С чего ты взял, что я готовлю ее себе на смену?

Он порылся в складках кикои и вытащил кусочек выделанной шкуры антилопы гну. На ней было углем нацарапано:

– Это письмо, – осуждающе сказал он. – Женщины не умеют писать. Писать умеют только мундумугу и великие вожди, такие, как Коиннаге.

– Оставь это мне, Нджоро, – я взял у него кусок кожи, – и пришли Камари ко мне в бома.

– Я хотел, чтобы она до вечера сегодня поработала в шамба.

– Сейчас же, – сказал я.

Вздохнув, он кивнул:

– Я пришлю ее, Кориба. – Он помолчал. – Ты уверен, что она не станет мундумугу?

– Даю тебе слово. – И я поплевал на ладони, чтобы доказать свою искренность.

Успокоившись, он ушел к себе в бома, а несколько минут спустя по тропе взбежала Камари.

– Джамбо, Кориба, – сказала девочка.

– Джамбо, Камари, – ответил я, – я очень тобой недоволен.

– Разве я собрала сегодня мало хвороста? – спросила она.

– Ты собрала столько хвороста, сколько нужно.

– Разве тыквы не наполнены водой?

– Тыквы полны воды.

– Так в чем же я провинилась? – Она с отсутствующим видом оттолкнула одну из коз.

– Ты нарушила данное мне обещание.

– Это неправда, – возразила она, – я прихожу сюда дважды в день утром и после полудня, хотя птичка и умерла.

– Ты обещала больше не заглядывать в книги, – сказал я.

– Я не заглядывала в книги с того дня, как ты запретил мне это делать.

– Тогда объясни, что это такое? – Я протянул ей кусок кожи со словами.

– Нечего тут объяснять, – пожала она плечами. – Это писала я.

– Если ты не заглядывала в книги, то как ты могла научиться писать?

– С помощью твоего магического ящика, – сказала она. – Ты не запрещал мне заглядывать в него.

– Моего магического ящика? – нахмурился я.

– Ящика, который оживает и светится многими цветами.