Майк Гелприн – Рассказы 24. Жнец тёмных душ (страница 21)
Дед махнул рукой и плюнул себе под ноги. Миг – и растворился в воздухе. Исчез, будто кто-то влажной тряпкой стер его со школьной доски.
Несколько минут Вадим молча таращился в пустоту, а затем встал и выудил из подвесного шкафа непочатую бутылку водки.
Когда Вадим снова открыл глаза, то не сразу понял, где находится и что происходит. Доски холодили голую спину: он валялся на полу в спальне, среди разбросанных подушек и скомканного одеяла. Башка раскалывалась, во рту будто табун кошек нассал, мир кружился долбаным хороводом. Мобильник надрывался, звон дрелью ввинчивался в проспиртованный мозг, прошивал до рези в глазах.
Встал не сразу – рука все еще горела. Покрытые бурыми и желтыми пятнами бинты намертво присохли к ране. Он попытался вспомнить, менял ли повязку, но так и не смог. Зато точно пил, это да. Вадим ощущал призрачный привкус горькой во рту, помнил, как опрокидывал стопку за стопкой, пока не начал прикладываться напрямую к горлу. Помнил, как начало темнеть. Кажется, он обоссался, пока пытался заползти по ступенькам наверх.
За окном снова посветлело: белое полотно снега бритвой полосовало глаза. Неужели прошел целый день? Телефон все еще вибрировал и исходил раздражающим писком. Вадим нашел мобильник на табуретке. На экране опять белело слово «Жена».
«Херовый будет разговор». Прежде чем ответить, он доковылял до окна, не без труда распахнул раму и высунул голову наружу. Морозный воздух сразу покрыл все тело гусиной кожей.
– Слушаю, – прохрипел он в трубку.
– Господи, Вадь, что у тебя с голосом?
– Нормально все. – Он подавил рвотный позыв. – Чего надо?
Ленка замолчала, будто собиралась с мыслями. Вадим не торопил: он прижался виском и щекой к стеклу и пытался избавиться от тумана в голове. Баня, пацан, дед – все ему привиделось, ведь так? Похмелье пройдет, и все будет чики-пуки.
– Послушай, тут кое-что произошло… Нам надо встретиться. Когда ты вернешься в город?
Он молчал.
– Давай я сама приеду? Это важно. Я не хочу обсуждать это по телефону.
«Передумала». Вадим ждал радости, злости, злорадства – хоть каких-то эмоций. Но все чувства затмевала пульсация в руке и тупая ноющая боль в висках.
– Ну чего ты молчишь? – Мольба в голосе сменилась раздражением.
Но Вадим уже не слышал Ленку. Все его внимание было приковано к крохотной фигурке, бредущей в снегу.
Ребенок! Тот самый!
На мальчишке не было ни единой нитки: он босиком брел по участку Карповых и, кажется, плакал – его плечи вздрагивали. Странно, но Вадим не слышал ни звука – ни хныканья, ни скрипа снега под его ногами.
– Я перезвоню, – буркнул он в трубку и отключился. – Эй, пацан, погоди! – завопил Вадим и застонал – собственный крик кувалдой прошелся по мозгам.
Но сопляк даже не оглянулся. Пошатываясь и утопая в сугробах, он упрямо ковылял прочь.
– Стой!
Пока Вадим мчался вниз, стены бросались на него, а ноги заплетались. Когда запрыгивал в ботинки, ему послышался чей-то голос: «Пусть проваливает на все четыре стороны!». Помотал головой, пытаясь избавиться от наваждения, набросил бушлат и шагнул в холодный декабрьский день.
Мальца и след простыл, причем буквально: сколько Вадим ни смотрел, так и не смог найти ни следа на снегу. Мальчишки не оказалось ни у Карповых, ни на следующем брошенном на зиму участке. Насколько хватало глаз, Вадим видел только снег, деревья, соседские дома и сараи. Ни души. Разозлившись и окончательно закоченев, он потащился обратно к дому.
– Что-то потерял? – услышал он насмешливый голос.
Фаина стояла у изгороди, все в том же пуховике и с непокрытой головой – ее угольно-черные волосы шелком блестели на солнце.
– Пацана тут не видела? – без особой надежды спросил Вадим.
– Нет. А должна была?
– Да нет, это я так… Показалось.
Он вдруг понял, что выглядит как настоящий алкаш: из-под полы бушлата торчали голые волосатые ноги, на башке гнездо, зенки небось воспаленные, налитые кровью. Вадим искал на лице соседки то отвращение, которое в последние месяцы частенько видел у Ленки, и почему-то не находил.
– Мы говорили про чай, а ты пропал. Приглашение отменяется?
– Почему, можно. Можно не только чай. У меня и водка есть. Хочешь?
Вадим нащупывал границы, нападал. В какой момент Фаина скривится? В какой миг решит, что он быдлан и свинья? Она снова улыбнулась – куда радостнее, чем он ожидал.
– Меня водкой не напугаешь. Только у тебя пить не буду. Хорошие девочки к незнакомцам в гости не ходят, и к себе не зовут. Как насчет нейтральной территории? – Фаина кивнула на чуть покосившуюся заснеженную беседку на своем участке.
– Странная ты, – хмыкнул Вадим.
«Хорошо, что не ко мне, – решил он. – Дома срач и хрень какая-то. А так, может, и перегаром не очень вонять буду». Еще раз посмотрел на ожидающую его ответа соседку и выпалил:
– По рукам!
– Что ты сделал с моим домом? – прорычал Вадим в трубку. – Что ты сделал со мной?!
Вчерашний вечер возвращался к нему урывками. Фаина пила так, что ее таланту позавидовал бы и Сергеич. И ела так же – не как вечно клюющая салаты Ленка, а как баба с нормальным аппетитом. Они сидели в беседке, пили, закусывали рыбой и жареными пельменями и говорили черт знает о чем до тех пор, пока не стемнело. Вадим помнил, что спрашивал, как ее занесло в эту глушь, но, хоть убей, не помнил ответа. Не помнил он и того, на чем они расстались и как он вернулся домой.
Даже до спальни не дополз. Проснулся на кухне, под столом, с маминой белой салфеткой на затылке. Все вокруг было перевернуто вверх дном: один стул разломан, на полу осколки посуды вперемешку с разорванными упаковками из-под жрачки, смятыми банками и пустыми бутылками. Холостяцкие запасы почти опустели: куда-то исчезли макароны и тушенка, закончилось почти все бухло. Все это и слон бы не смог сожрать в один присест, так что богатое воображение тут же нарисовало Вадиму живописную картину: вот он таскается по участку и засаживает снежные просторы макаронинами и кусками мяса.
Но самым жутким открытием стал валенок в сенях.
Валенок в маленькой лужице крови.
– Говори, зараза японская! – завопил он в бессильной ярости.
Вадим чувствовал, что разум ускользает от него. При виде крови он даже проблевался – его рвало желчью, водкой и пельменями до боли в желудке. Нюней он, конечно, не был, но это… Неужели он что-то сделал с Фаиной? Она валенки не носила… Или носила? Как Вадим ни старался, не мог вспомнить, во что была обута соседка. Ужаса добавляло и то, что, как он ни колотил в синюю дверь дома Ивановых, Фаина не вышла. Обиделась, куда-то ушла или… Он старательно гнал эту мысль прочь.
«Когда я проснулся, крови на руках не было». Он еще раз взглянул на свои ладони. Заскорузлые, мозолистые еще со времен работы на заводе, с полосками грязи под криво стриженными ногтями, и все же без крови.
– Я говорить, вы – жалеть, – наконец ответил Каи-сан. Он говорил тихо – так тихо, что Вадим почти перестал дышать, пытаясь расслышать его. – Я не успевать забрать. Теперь поздно.
– Приезжай и забирай все, что нужно! Я какую-то твою книжонку нашел… Забирай, а? Это какая-то хрень. Я не понимаю… – Вадим вдруг осознал, что плачет. Впервые в жизни ему стало по-настоящему страшно. До ужаса. До блевоты. Так, как не было страшно в бане.
– Вы видеть мальчик? – вдруг спросил япошка.
– Да, видел, да!
– Мальчик не страшно. Не бойтесь. Мальчик – как ваш почтенный господин. Он охранять. Пока дома дзасики-вараси, там удача.
«Что ты несешь, Сука-сан проклятый, – хотел сказать Вадим, но во рту пересохло. – Я видел, как пацан свалил». Вместо этого он молча слушал, как япошка старается подобрать слова.
– Скажите, дома есть грязь? Запомните, грязь – плохо. Сначала он ест грязь. Потом – человек.
– Кто? – прохрипел Вадим. – Мальчик?
– Нет, другой. Аканамэ.
– По-русски со мной говори! – рассвирепел Вадим. – Я не понимаю! Псина японская, ты собираешься приезжать и убирать за собой все это дерьмо?! Это ты натворил, тварь желтомордая, тебе и разбираться!
Каи-сан тоже взорвался руганью. Он что-то вопил то ли на японском, то ли на английском – Вадим все равно не понимал ни слова. Потом добавил:
– Грязь убирать! – И бросил трубку.
Вадим издал рев раненого медведя и запустил мобильником через всю кухню. Он влетел в стену и шлепнулся на пол экраном вниз. Корпус пересекла длинная изломанная трещина.
– Ненавижу!
Про какую еще грязь чесал этот убогий писака? Уборку, что ли, нужно навести или что? Бред какой-то.
«Валить отсюда нужно». Вот только за руль точно пока садиться нельзя – он до сих пор еще был пьян и еле волочил ноги. Вадим потер макушку. Он ни на грош не верил япошке, но ничего умнее придумать все равно не смог.
Проблемы возникли еще на этапе сбора бутылок. Магазинные пакеты оказались забиты под завязку почти сразу, а под раковиной и рядом с ведром целлофановых мусорников не нашлось. Сам он их, конечно, привезти с собой не догадался. Оставалось надеяться, что родители были более запасливыми. Вадим обшарил все ящички в кухне, от безысходности сунулся даже в сервант. Стоило ему потянуть скрипучую дверцу, как с полок тут же посыпалось какое-то барахло. На ногу бухнулся толстый томик.
– Твою мать! – взвыл Вадим.
Хотел пнуть от злости, но тут же узнал потрепанную обложку. Семейный альбом.
Сам не понял, как принялся листать хрупкие страницы с аккуратно наклеенными фотографиями. С большинства карточек пялилась его собственная щекастая морда. Он пролистал к началу – туда, где хранились редкие фото еще молодых стариков. Улыбающиеся, счастливые. Вместе и навсегда, не то что они с Ленкой.