Майк Гелприн – Повелители сумерек: Антология (страница 37)

— Нигилизм предполагает отрицание, — Васильев помрачнел лицом, — а всё, что я отрицал, умерло вместе со мной. Я дарвинист, причём убеждённый.

На до сих пор безучастном лице старца отразилось непонимание, и Николай Петрович, на правах хозяина, попросил разъяснений.

— Суть дарвинизма, господа, заключается в том, что все живые существа на Земле, включая и человечество, и нас с вами, прошли тщательный природный отбор, который удостоверил наш статус лучших и наиболее приспособленных. Сильнейших.

И сейчас мы находимся на верхней ступени scala naturae, являя собой совершеннейшие создания. Мы венчаем ту пирамиду, в основании которой мизгирь ловит мух в свои тенёта и сам становится обедом для расторопного воробья.

— А на воробья, стало быть, охотится кошка, — продолжил мысль довольный собой Николай Петрович. — Складно у вас выходит.

Васильев кивнул ему и продолжил:

— Загвоздка заключается в том, что природные процессы продолжаются и появлению всё более совершенных, удивительных форм живых существ не будет конца. Уже в следующем веке или тысячелетии может появиться новый вид, который бросит вызов нашему господству.

— И на этот вызов мы непременно ответим. — В серебряный лапоть упала ещё горстка пепла. — Если таков закон природы.

— Закон этот нам невыгоден и даже для нас опасен, а потому должен быть отменён. — Васильев увлёкся и едва уже мог усидеть на стуле, — Зашоренное у вас мышление, так новых перспектив вам не увидеть.

— Вот вы нам эти перспективы, Евгений, и растолкуйте. — Николай Петрович, памятуя о прошлом, поспешил сгладить острые углы.

Васильев оглядел собравшихся, позволяя им проникнуться торжественностью момента.

— Если мы являемся в некоторой степени результатом природных воздействий, то, может быть, есть возможность и для воздействия обратной направленности. — Васильев возвысил голос, и сам впечатлённый величием замысла. — Природа не храм, а мастерская. И что если нам перестроить её под себя. Создать условия, оптимальные для нашего существования. Увеличить численность нашего вида.

— Перспективы, как я вижу, заманчивые — не поспоришь. — Павел Петрович кивнул, выражая крайнюю степень согласия, и отпил поданного лакеем чаю. — Вы, видно, Васильев, ждёте вопросов о том, как нам этого добиться. И я вам, пожалуй, подыграю. Что же нам надлежит предпринять?

Васильев отставил чашку на край стола, за которым сидел Павел Петрович.

— А нам почти ничего делать и не придётся. Сила, что под нами, сама всё сделает. Если мы лишь немного ослабим её узы.

— Это вы о крестьянском вопросе? Мужиков нам предлагаете освободить? — Павел Петрович, придерживающийся не столь либеральных взглядов, как его брат, изменился в лице.

— Не мужиков, народ. Все вы не хуже меня знаете, как нас кормит уставший, закабалённый, безропотный крестьянин. А дайте ему свободу, позвольте накормить себя досыта — и наш рацион незамедлительно улучшится. Снимите с него напрасные тяготы и покажите лучшее будущее для его детей, и он настрогает их целую кучу. Прирост же кормовой базы позволит в разы увеличить нашу численность. Разве не этого мы хотим?

— Дать мужику волю? — Фёдор Кузьмич окатил громким басом всю залу. — Ещё бунтов не хватает нашей многострадальной России и царствующей династии!

— Идеи эти сулят нам не бунты, а лишь усиление могущества и власти, — ответил Васильев. — Да и нет нужды иметь в собственности людей, если мы владеем и управляем их желаниями и помыслами. А это дело нам вполне по силам. Помяните моё слово, ещё в героях у них окажемся. На то мы и отцы отечества, чтобы пасти народы и невидимой рукой управлять людскими массами.

— Отец нашёлся! Больно молод для отцовства! — горячился старец. — Да вы не знаете русского мужика. А на уме у него лишь пить да воровать. Хотя дай мужику волю, и он воровать перестанет — начнёт грабить да жечь всё вокруг. И ни своей, ни чужой крови он не боится. Вам такие потрясения нужны?

— Да что ему остаётся, кроме чарок да стопок? — всколыхнулся было Васильев.

— Ваши идеи русскому человеку чужды. Всю жизнь крестьянин только и делает, что ищет, кому подчиниться. И чем строже барин взыщет, тем милее мужику. — Павел Петрович заговорил хорошими эластическими словами. — В жизни он бессмысленно трепыхается, словно мошкара в солнечном луче. А раз своего смысла в его жизни нет, пусть нам послужит.

— Смысл ведь через свободу обретается, — сказал Васильев. — Хотя что они вам? Пустяк, мёртвые души. А кто на самом деле мёртв-то? Помещики богатство своё не земельными угодьями, а в душах мерят. А позаботиться об основе своего благосостоянии им ни милосердия, ни ума недостаёт.

— Что же, вы их до последней капли крови защищать будете? — полюбопытствовал Павел Петрович. — Овцы они по природе своей. Смотреть не надо, что они упираются и чего они хотят. В качестве высших созданий мы имеем право действовать в своих интересах, без сострадания.

— Овцы сделали Англию великой европейской державой, — заметил Васильев. — И ради пользы дела пренебрегать ничем не следует.

Тем временем Фёдор Кузьмич взял себя в руки и примиряюще заявил:

— Вы меня поймите, я не сторонник крепостного рабства. В долгосрочной перспективе. Но сейчас это невозможно, недопустимо, преждевременно. Немедленное освобождение крестьян грозит России величайшими социальными катаклизмами и кровавой смутой. Мы должны воспитать в нашем крестьянстве моральное чувство и долг перед нами, и лишь тогда стоит нам задуматься об их освобождении. А до той поры предпочитаю видеть их в качестве овец, нежели убийц. Радоваться должны, что мы с них шерсть стрижём, — могли бы и на шубы пустить.

— Из романовских овец шубы хорошо делать, — блеснул практической смёткой Николай Петрович.

— Вы, вероятно, знаете, что и в высших кругах власти есть персоны, нам симпатизирующие. Отмена крепостного права неминуема. Так что перемены будут. Да, они будут постепенными, продуманными, поэтапными. Но неуклонными и последовательными, — твёрдо заявил Васильев. — Мы будем действовать прагматично, последовательно и терпеливо и создадим новую Россию. Мы всё преодолеем, и будущее будет принадлежать нам. А если кто — да хоть никем не правящие правители — нашей работе будет пытаться мешать…

— Знаете что? — Фёдор Кузьмич перебил Васильева, и его рука нарисовала в воздухе загогулину неопределённой формы и устрашающего вида. — А давайте на время прекратим наш спор. Опасным вольнодумцем вы себя уже отменно зарекомендовали. Спишем это на дорожную усталость. Мне сдаётся, что разговора у нас сегодня уже не получится. Я думаю, что разговор этот нам сейчас и не нужен. Вы ступайте, Николай Петрович, распорядитесь, чтобы нашего гостя покормили ужином. Вы ведь, Евгений, так и не ели с дороги? А вы, Павел Петрович, будьте любезны остаться. Есть у меня к вам дело весьма деликатного свойства.

Участники встречи стали расходиться. Васильев ещё раз окинул взглядом комнату перед уходом и остановил взор на благородного происхождения старце. Его красивая голова на белом фоне стены выглядела как голова мертвеца… Да он и был мертвец.

Лакей Пётр, как и обещал заботливый хозяин, ждал подле дверей в гостевую комнату. Завидев приближающегося Васильева, он принял подобострастный вид и зачем-то дёрнул себя за ухо, в котором поблёскивала изумрудная серёжка.

— Ждём-с! — доложил он. — Рад буду вашей милости услужить. Вы же относительно ужина? Так не извольте-с беспокоиться. Всё будет в лучшем виде.

Лакей потёр привычную тонкую шею.

— Извольтесь в апартаменты пройти, там-с и отужинаете.

Наскоро перекусив, Васильев обрёл благостное расположение духа и вспомнил события минувшего дня. Он панибратски шлёпнул Петра, побледневшего от проявления барской любви, по плечу.

— Скажи-ка мне, Пётр, — вальяжно вымолвил молодой человек, — что тут за шайка бродит? Шапки ни перед кем не ломают.

Он, как мог, описал встреченных им мужиков, и слуга от возможности угодить барину расплылся в довольной улыбке:

— Да как не знать-с? Их в наших краях все знают. — Пётр рад был выслужиться. — Трифон у них верховодит. Он у нас за героя.

Васильев кивнул, поощряя лакея продолжить рассказ.

— Везде был, и в сите, и в решете. Партизанил, когда француз пришёл. А потом к регулярной армии прибился. Вроде сына полка у них был. Родителей у него не было, сиротой рос. Так он с ними до самого Парижа дошёл. Посмотрел, значит, на их красивую жизнь, — Пётр с завистью вздохнул, — через это и пострадал. Заболел Трифон там. Воль… Вервь… Не помню, барин. Он сказывал, да я забыл. И мужиков заразил. Теперь вот с себе подобными по округе, как вы изволили метко подметить-с, шляется. И внучка своего немого таскает с собой. У того мамка здесь в усадьбе померла по малокровию, а отца и не видел никто. Теперь вот вместе гуляют, а я с ними по барским поручениям сношаюсь. Люди они дикие, но если подсобить в чём требуется, да за хорошую плату. Хорошо их знаю…

Васильев жестом остановил монолог, а потом придал ему другое направление:

— И как тебе, Пётр, новая служба?

— Интереснее стало, барин. От обязанностей прежних меня освободили, я же тюпюрь доверенное лицо. — Пётр дёрнул непокорный вихор, сплюнул в ладонь и старательно пригладил и без того зализанную причёску. — Большие я у этой службы для себя вижу пэрспективы.