Майк Гелприн – Повелители сумерек: Антология (страница 29)
Между чёрной громадой овина и причудливым извивом старой груши возникла чернильная тень. Вначале бесформенная, она быстро сгустилась, принимая контуры человеческой фигуры. Никаких подробностей видно не было, только силуэт в синем сумраке да жуткие светляки белёсых глаз. Муло пришёл сам. Трёхметровый забор больше не являлся для него преградой. Я не был готов к этому и совершенно не знал, что делать дальше.
Яша шагнул во двор и внезапно поблек, словно кадр на бракованной плёнке, а затем вдруг оказался в нескольких местах одновременно. Вот он стоит у груши, а вот идёт ко мне через двор, поднимается по ступеням и выступает из-за угла.
Я застыл в изумлении и страхе, выставив перед собой коробку, точно щит.
— Ты! Я знаю тебя! — Голос звучал у меня из-за спины, но я боялся обернуться.
— Ты — маленький лгун! — Муло сказал это мягко, даже нежно.
Тонкие пальцы сцапали меня за плечо. Ощущение было такое, словно в кожу вгрызается огромная ледяная пиявка. Естественное телесное тепло извлекли из меня, точно воду из чайника. Руки отнялись, чужие, холодные, упали вдоль тела, и коробка с надписью «Т. е.о.д.о. ли.т. ъ» рухнула на камни двора. С тихим печальным стуком белые фигурки покинули своё пристанище.
Сквозь наползающее студёное забытье я видел, как муло неряшливой чёрной кляксой стремительно перетёк к рассыпанным по двору поделкам. Тёмное пятно сгустилось и вдруг осыпалось, точно пыль или песок, открывая фигуру водителя. Яша протянул руки и осторожно коснулся одной из фигурок. Я разглядел мимолётную зелёную вспышку, подобие видимого электрического разряда, внезапно возникшую между мастером и его изделием.
Муло опустился на колени и принялся перебирать фигурки, одни откладывал, из других формировал маленькие группки. Сейчас он напоминал ребёнка, получившего подарок на кремлёвской ёлке и выбирающего конфеты повкуснее.
Водитель постоянно что-то бормотал:
— Этого? Этого за целковый отдам, а этих двух берите за четыре… — Он вдруг вскочил и с учтивым полупоклоном протянул фигурку кому-то невидимому. — Это тебе, принцесса. Подарок. На счастье, на лёгкую судьбу! Сестре своей старшей от Стёпы Василькова привет передай. Запомнила?
«Стёпа! Степан. Вот настоящее имя мастера!» Я попытался сдвинуться с места и почувствовал, что оцепенение постепенно отступает.
Муло тем временем взялся за другую фигурку и тут же отпустил её, с криком схватившись за голову.
— Больно! — всхлипнул мастер. — Ай, как больно! — Он отнял руки от затылка, разглядывая их. — Кровь! У меня голова в крови. Отчего, а?
— Это кум вас ударил! — прохрипел я, пытаясь совладать с непослушным языком. — А потом Фролка с прадедом Егорки дом подожгли, а вы… вас в яму положили.
— Помню… — тихо сказал муло, — помню холод, и темноту, и огонь высоко-высоко.
— Это пол горел, я видел. Вы тогда… вы умерли, Степан.
— Видел?! — взревел водитель, — Значит, ты был там? Ты виноват во всём!
— Нет! — в ужасе закричал я, — Это было не взаправду. Во сне!
— Жизнь — это сон, — сказал муло, — горький сон. Я проснулся. Сейчас и ты проснёшься!
Он мог двигаться куда быстрее, но шёл ко мне нарочито медленно. Тёмный покров окутал тело водителя до пояса.
Я попятился и упёрся в стену дома. «Не получилось», — пронеслось у меня в голове. В ужасе я стал шарить по карманам, пытаясь найти камень или мелкую монетку. Хоть что-нибудь. Кинуть в надвигающегося монстра. Отвлечь его, а затем бежать. Куда угодно, только подальше от этих холодных рук, от этих белых глаз. Внезапно пальцы нащупали в кармане тонкий уголок сложенной бумаги. Счастливый Билет! Я рефлекторно сжал этот ненадёжный оберёг. Где-то в глубине моего скованного ужасом сознания зародилась и окрепла беспочвенная детская надежда на счастливый финал. Я зажмурился, но оказалось, что мои веки вдруг стали прозрачными. Плоскость двора, контуры овина и груши исчезли. В серой пустоте ко мне приближался муло, молодой мастер в кожаном переднике, с перекошенным злобой лицом. В его руке холодно и хищно поблёскивал инструмент. Вот сейчас он подойдёт и начнёт вырезать по живому.
Внезапно между мной и мертвецом возникла маленькая девочка в голубом платьице и лёгкой белой шляпке, из-под которой выглядывали локоны коротких светлых волос.
— Принцесса? Клавдия? Неужели это ты? — Мёртвый резчик остановился. — Что ты здесь делаешь?
— Моя сестра просила позвать тебя в гости, — зазвенел валдайским колокольчиком голос маленькой модницы.
Мне показалось, что от её слов серый сумрак вокруг немного посветлел. Из пустоты проступили контуры овина, флигеля, каменная тропка. Они казались новыми, ухоженными.
— Зина? Зина звала меня, — неуверенно произнёс мастер.
— Идём со мной. — Девочка протянула ему тонкую, точно фарфоровую, руку.
Мужчина осторожно взял маленькую ладошку. Вместе они пересекли двор, направляясь к длинному столу, стоящему в тени старой груши. Там вокруг самовара собрались дети землемера. Я разглядел весёлые лица Нины и Светланы, Варвару с сурово поджатыми губами. А вот и глава семьи вместе с супругой. Они точно сошли с семейного фото. Навстречу мастеру поднялась статная, удивительно красивая женщина. Зинаида…
Крупная холодная капля упала мне на лоб, и я невольно открыл глаза. Странное видение исчезло. Я находился во дворе. Передо мной лежала пустая коробка. Фигурки исчезли вместе с мастером. Дождь усиливался, барабанил по камням двора, по крыше старого дома. Небо больше не держало слёз. Над долиной Ельчика хлестнула сверкающая плеть небесного огня. Тяжкий удар грома не заставил себя ждать. Вслед за этим на Елец, обгоняя рассвет, рухнула стена неистового ливня.
Я моментально промок до нитки и поспешил в дом. На кухне было тепло. Колонна АГВ излучала жар. В полумраке я увидел лежащую на полу тётю Клаву.
Я бросился к ней, наклонился, прислушиваясь. Клавдия была жива.
Карина Андреевна очень удивилась моему визиту. К счастью, она не спала и быстро поняла, что хочет от неё мокрый настырный мальчишка. На мой вопрос, умеет ли она водить машину, пожилая женщина даже немного обиделась. «Я ветеран труда! — с достоинством заявила она. — Двенадцать лет автобус водила, а с вашей «Волгой» как-нибудь справлюсь».
Мы мчались через просыпающийся город. Вдоль улиц, навстречу нам, бурля и вскипая водоворотами, струились бурые потоки воды. Казалось, что город ворочается под этим холодным душем, сбрасывая с натруженных плеч ношу застоявшегося, перебродившего времени. Внезапно сквозь пелену ливня пробились жемчужные лучи восходящего солнца, и мы — люди, машины, деревья, дома — на мгновение словно зависли в этой сверкающей прелюдии нового дня.
Я сидел на заднем сиденье. Голова тёти Клавы покоилась на моих коленях. Белый калач в завитках коротких седых волос. На виске пульсировала маленькая синеватая жилка.
Мы с бабушкой вернулись в Москву. Я вырос, окончил институт, устроился на работу. Давняя история почти забылась. Лишь изредка вспоминал я то странное лето, сонные улицы Ельца и могучий ливень, смывающий старое время. Вести от родственников доходили с редкими телефонными звонками и открытками к праздникам. Старый дом продали, и тётя Клава переехала в другой город. Вовка пошёл по военной стезе, стал офицером. О цыганском сказителе мне ничего узнать не удалось.
Вчера ко мне в дверь позвонили. Когда я вышел на лестничную клетку, там было пусто. Вдруг что-то привлекло моё внимание. На нижней ступеньке лестницы стояла маленькая костяная фигурка — бегущий конь.
Майк Гельприн
Последний вампир
Я вхожу в класс, спотыкаюсь о порог и с трудом сохраняю равновесие.
В группе раздаются привычные смешки — в прошлый раз я, помнится, действительно-таки навернулся. Ловлю падающие очки, цепляю их на нос и иду к доске. На ней надпись: «Птицерон — болван». Птицерон — это я, Андрей Иванович Птицын. Кличку придумал душа группы, староста и гитарист Женька Басов, надпись сделана им же. Женька трижды пересдавал мне речи Цицерона, и, следовательно, надпись справедливая. Стираю её тряпкой и поворачиваюсь к аудитории. На мне синий пиджак, приобретённый в комиссионке пятнадцать лет назад, мятые брюки в клетку оттуда же и красно-жёлтый с обезьянами галстук. Рубашка фирмы «Ну, погоди» под стать галстуку и лакированные ботинки с острым носком времён НЭПа.
Я слегка неказист, немного лопоух, зато сильно плешив, с единственной прядью волос, зализанной на макушку. Довершают мой облик очки с перевязанной изолентой правой дужкой. Они, как правило, сидят на самом кончике носа и постоянно падают.
Такую внешность я использую последние восемьдесят — девяносто лет. Правда, когда в начале века я преподавал античную историю в Сорбонне, пиджак и брюки принадлежали одному и тому же костюму, французы более строги к таким вещам. На истфаке московского университета подобные тонкости этикета соблюдать не обязательно.
Сегодня я веду семинар в четвёртой А группе, моей любимой. Тема — Рим времён Тита Флавия. Традиционно начинаю с опроса.
На передней парте развалился красавчик Роберто Соуза по кличке Мучача. Он из Южной Америки, страны, впрочем, не помню, но это и не важно. Мучача — отменный кобель и гроза первокурсниц, влюбчивый, как мартовский кот. Если бы не я, количество абортов среди студенток, сделанных по его вине, могло бы побить все рекорды. Мучаче я предлагаю поделиться знаниями об отношениях Тита с иудейской принцессой Береникой.