Майк Гелприн – Повелители сумерек: Антология (страница 27)

— Как? Как его можно успокоить?

— Напомнить ему, что умер. Как же ещё? Только трудно это. У мертвеца голова, точно квашня. Мысли в ней все спутаны, скомканы. Одна на другую налезает. Поди-ка попробуй верную тропку отыскать. Вот и ходит он по земле, себя не помня, другим несчастья чиня, словно…

— Словно безумный робот, — вспомнил я диафильм «Охота на Сетавра».

— Робот? — удивлённо переспросил цыган. — Ну, хоть и робот. А что безумен он — это точно. И те, кто с мертвецом знается, безумием его прирастают.

— А если всё-таки удастся напомнить? Что тогда?

— Живёт муло против закона Божьего, словно камень в ручье. Поток не остановит, но и течь спокойно не даст. Будет вокруг него вода застаиваться, хороводы кружить, свернётся смертельными воронками, выроет предательские ямы, а то и вовсе зацветёт, заболотится. Течение мусора нагонит. Едва вспомнит муло про свою смерть — своротит ручей валун.

Цыган неожиданно остановился.

— Вот и дом твой. Ну что ж. Будь здоров. Может, когда и свидимся. — Он махнул на прощание рукой, повернулся и пошёл прочь — чёрный силуэт в зарождающихся сумерках.

Мне вдруг почудилось, что цыган уже невообразимо далеко, словно между нами легла бесплотная, но нерушимая преграда.

Я с удивлением обнаружил перед собой знакомые ворота.

— Постойте! — крикнул я вслед удаляющемуся человеку. — Скажите, что мне делать?

— Сердце слушай, — донёсся едва слышный шёпот.

Я некоторое время неподвижно стоял у калитки и таращился на ворота, точно так же, как недавно водитель жёлтой «Волги». «Мёртвый водитель», — услужливо подсказал невидимый суфлёр. Неужели Яша и впрямь муло? Может быть, это розыгрыш, галлюцинация? Рациональное сознание попыталось отвоевать оставленные позиции. Тщетно. Страшная сказка захватила меня.

Вдруг резко стемнело, косматая, сизая туча воцарилась над городскими крышами. Роскошный абрикосовый закат бесславно почил, раздавленный этим тёмным приливом. Сине-лиловые жадные пальцы протянулись на восток, стремясь скомкать жёлтую улыбку молодого месяца, задуть холодные лучинки вечерних звёзд. В сердце наползающей тьмы вспыхнул бледный огонь зарницы. Затем ещё раз и ещё… Я ожидал громового раската, но его не последовало. Вместо этого над мёртвой колокольней поднялась воронья стая, взбурлила, вытянулась невиданным мостом меж землёй и небом и с хриплым немолчным граем устремилась на восток, подальше от грозы.

Постоянно оглядываясь, каждую секунду ожидая почувствовать хватку мёртвых пальцев на своём плече, я подошёл к калитке. Таясь, словно вор, принялся открывать замок.

«Старая крепость» встретила меня тёплым дыханием полдня, пойманным в каменную ловушку двора. Здесь всё было спокойным, привычным и после пережитых мной приключений каким-то особенно умиротворённым.

Я отправился в дом и сразу же бросился проверять тайник. Брошь была на месте.

Бабушка вернулась минут через десять. Пожаловалась на очереди, поохала на долгий путь и принялась готовить ужин. Я отправился в трапезную, сел за стол.

— Телевизор не включай. Гроза идёт! — донеслось из кухни.

За окном опять сверкнуло. На улице по-разбойничьи засвистал ветер. В сочетании с разыгравшейся стихией сонный покой и уютное тепло старого дома стали почти осязаемы. Трудно было представить себе, что где-то рядом под мрачным грозовым небом бродит мертвец с бессонными белыми глазами.

Я вздрогнул. Прямо передо мной, откуда ни возьмись, возникла тарелка с рассыпчатой елецкой картошкой, исходящие паром котлеты и чашка густой домашней сметаны. Погружённый в страшную грёзу, я не заметил, как бабушка накрыла на стол.

Покончив с едой, я немного успокоился. Нужно было обдумать всё ещё раз. Понять, где правда, а где игра воображения, и наконец решить, что делать дальше.

Я вошёл в горницу, прилёг на кровать. Над входом в ротонду сквозняк легонько раскачивал серую кисею паутины. Вправо-влево, с постоянством маятника…

Что-то коснулось меня, и я открыл глаза. Горница преобразилась. Стены раздались в стороны, потолок вознёсся на необозримую высоту. Окна вытянулись и странно выгнулись, маслянисто поблёскивая чёрными стёклами. Это сон! Вот оно что! Я с ужасом ждал появления Белоглазого. Однако Яша так и не пришёл. Вместо этого начала медленно отворяться дверь запретной комнаты. Тёмная щель росла. В её раскрывающемся зеве засверкали частые вспышки. Похоже, внутри бушевала гроза. Наконец дверь полностью отворилась, и в горницу ступила тётя Варя. Бледная, худая, с аскетичным суровым лицом. Она была одета в то самое чёрное платье, что так напугало меня во время второго визита в ротонду.

Тётка остановилась посреди зала, в который превратилась горница, и поманила меня к себе. Я спустил ноги с кровати и тут же оказался рядом с покойной родственницей. Из темноты явились лица прочих детей землемера. Они то явственно проступали вокруг, то становились едва заметными, полупрозрачными, точно тень дыхания на оконном стекле.

Сверху, медленно кружась, принялись падать пушистые белые снежинки. Тётка подняла руку, и в тот же миг, разорвав чёрную поверхность оконных стёкол, к нам устремилась армия мёртвых воробьёв. Поток птиц поднял нас, точно прилив лодку, и повлёк вверх. Я испугался, что мы врежемся в потолок, но того не было и в помине. Мгновение — и мы уже парили в прозрачном морозном воздухе. Здесь во сне царила зима. Ярко сверкали невероятно крупные звёзды. В их свете заснеженный город внизу казался убежищем призраков.

Воробьи устремились вниз. Мы спускались по их маленьким холодным телам, точно катились с ледяной горы.

Вот промелькнул причудливый изгиб замёрзшей реки, показались холм и монастырская колокольня.

Мы стояли перед большим добротным домом. На высокий кирпичный цоколь опирался массивный сруб из мощных смолёных брёвен. Островерхая крыша была покрыта снегом. С карнизов и наличников живописно свисали сосульки. В доме светилось единственное окно, отбрасывая на сугробы золотистые блики.

— Ишь, в-волхвует, цыганская душа! — сказал человек, стоящий рядом со мной. — И чего б ему не спать? Слышь, кум, чего он не спит-то?

— Пусть его, — ответили из темноты. — Не ляжет сам — успокоим.

— Грех большой, как бы душу не п-погубить? — опасливо протянул сосед.

— Так чего ж ты шёл, раз боишься?

— Да я чего? Я ж завсегда с тобой. А вот ежели Акзыр не заплатит? Тогда как?

— Заплатит, как обещал, — уверенно ответил кум. — А не заплатит, мы и его… Да ты не боись. Это ж дела басурманские. Ежели один нехристь другого погубит, нам, православным, с того одна польза.

— Пошли, что ли? — раздался третий голос. — В кабак хочется, мочи нет.

— Тебе вечно хочется, — засопел кум. — Ну, добро, пойдём. Ты масло и запалы разложишь, а ты, Фролка, ступай сразу в погреб и яму копай. Ну а я в светлицу наведаюсь, с резчиком нашим потолкую.

Мы проникли в дом. Фролка и безымянный любитель кабаков утопали куда-то в темноту, а кум медленно стал подбираться к очерченной светом двери. Я, словно привязанный, неотрывно следовал за главарём. Вот он протянул руку и легонько толкнул дверь, открывая небольшую щель.

В комнате горела керосиновая лампа. Резчик сидел за столом, спиной к входу. Он был обнажён до пояса. Напряжённая спина блестела от пота. Чёрные кудрявые волосы, схваченные кожаной тесьмой, волнами опускались на плечи. Перед человеком на столе расположились знакомые костяные фигурки.

Кум принялся медленно открывать дверь. Я громко закричал, пытаясь предупредить мастера. Тщетно. В этом месте я был нем и бесплотен. Оставалось только наблюдать. Главарь тенью проскользнул в комнату, подкрался к резчику и ударил того в затылок. Мастер упал навзничь, и я увидел наконец лицо Яши. Красивое, молодое, с тонким носом, лихим изгибом бровей и полными чувственными губами.

— Я это, того… готово, короче. — В дверь просунулась голова «пропойцы». Увидев его при свете лампы, я с удивлением обнаружил разительное сходство разбойника и нашего соседа Егорки. — Ух ты! Сколько тут всего! — Он подошёл к столу и неожиданно принялся хватать и запихивать за пазуху костяные фигурки.

— Ты чего творишь, ошмёток квасной?! — взревел кум.

— Что сразу кричишь? На кой они ему теперь? А у меня пацан малой, играть будет, — испуганно заканючил псевдо-Егорка.

— Не было такого уговора! — зарычал вожак, но потом задумался и добавил: — Хотя… возьми, может, так оно и лучше. А теперь давай-ка поднимай его, понесли в подпол.

Свет внезапно померк, и вот мы с кумом уже стояли в темнеющем подвале. Главарь держал в руке факел, и в его неровном прыгающем свете было видно, как у разверстой в земле могилы суетятся Фрол и «пропойца». Вместе они подтащили обнажённое тело мастера к краю ямы и медленно опустили его туда. Послышался приглушённый хруст, затем всплеск.

— Вишь, воду уже ледком прихватило, — отдуваясь, пропыхтел Фролка. — Долго он так не протянет. Дело верное.

— Сделано, — выдохнул кум, — пора и честь знать.

— Постой, а закапывать как же? — удивился «пропойца».

— Не велено, — Главарь принялся подниматься по лестнице.

За ним, спотыкаясь в темноте, поспешили подельники.

— В-вот ведь басурманское семя! — прозвучал сзади ожесточённый шёпот Фролки. — Даже умереть нормально не могут. Всё у них с в-выкрутасами. Тьфу!

— Нечего болтать, про что не знаешь, — оборвал его кум. — Ну, робяты, поджигаем — и ходу.