Майк Гелприн – 13 мертвецов (страница 19)
– Как там дело Павлова, Киря? – Хрустит нарезанным лучком Полуян. – Все упорствует, педофил проклятый?
– Есть немного. – Следак усмехается, опрокидывает стопку. – Ну, тут и без него разберутся. Партия сказала «надо»…
Они хохочут, майор Худоногов усмехается в густые усы, а Саня вспоминает, что бизнесмен Павлов просто очень мешал кому-то позначительнее – а теперь работает боксерской грушей в СИЗО. Он смотрит на лицо Кириенко – самое обычное; остальная внешность ничем, кроме бритой наголо макушки, не примечательна… Нашел педофила, отца четверых детей… Но, в конце концов, ему-то какое дело?
Они пьют, травят сортирные анекдоты, треплются ни о чем, вдали периодически шмаляют петарды, которым уж точно плевать на погоду, а телефон не разрывается от звонков, да и где ему, когда Худой уже успел перемигнуться с Глистом и трубка заняла свое место на столе, обрекая звонящих на вечное «занято». Неплохо придумано, и ведь не подкопаешься.
– Это мы еще хорошо сидим, – сообщает Кириенко. – Мне вон час назад кореш со скорой звонил, только с вызова…
Саня, не вслушиваясь особо, тянется за новой стопкой. Настроение все-таки паршивое, не до чужих проблем. Хотя, конечно, лучше уж в тепле сидеть, чем по вызовам мотаться, тем более в такую срань.
– Там, короче, девка на тачке в столб влетела, – рассказывает следак. – Машина – всмятку, девка – головой в стекло, осколок – по горлу… Ну и, с вещами на выход, как говорится, – он хохочет, ковыряя в зубах. – Мамаша с ней еще была, та вроде в коме, но, скорей всего, надолго не задержится.
Майор Худоногов философски хмыкает, ерзая на стуле. Кроме своего зада, все ему фиолетово. Полуян с азартом требует подробностей.
– Да потом, после курантов, перезвоню, – обещает Кириенко. – Самому интересно. Да, баба эта еще и на «субару» летела, – он со вкусом матерится. – Насосать насосала на тачку, а водить за нее дядя будет, что ли?
Саня застывает с рюмкой у рта. Машка… Машка приобрела «субару». Как раз незадолго до разрыва. Больше года копила. Он еще бесился, что так и не сдал на права, даже с третьей попытки, а она… Еще говорила, счастливая, как в Новый год повезет мать по магазинам…
Саня лихорадочно заходит в диалоги соцсетей. Его сообщение прочитано. Она была онлайн три часа назад.
Но додумать мешает резкий стук в окно.
Гражданка Зосимова И. П. медленно шагнула через порог. Ее нескладная фигура словно бы вытянулась, черные от крови волосы завесили лицо. В крови были и ее руки, тонкие скрюченные руки с растопыренными пальцами-щупальцами. Теперь от мертвой училки и разило не горем, а кровью.
Оперуполномоченный Русанов выставил вперед свои руки; сильные руки, не раз бросавшие через бедро партнеров по спаррингу, без устали молотившие грушу и подтягивавшиеся на перекладине турника; крепкие руки, уже успевшие обезоружить пару грабителей, нокаутировать пару нарков и избить одного ботана за косой взгляд – но это давно, еще в студенческие годы, да и пьян он был тогда. Теперь же эти руки дрожали, тряслись.
Гражданка Зосимова по-птичьи склонила голову набок, рассматривая его. Саня не мог отвести взгляд, не мог даже потянуться за «пээмом». Одеревеневшее тело хотело проснуться – пускай с криком, пускай в обоссанной постели или вообще на полу, – хотело и не могло.
– Я пришла, – негромко проговорила училка. – Слышишь, мальчик? Я пришла.
Язык тоже не желал повиноваться. Оперуполномоченный Русанов захрипел, с губы свесилась нить слюны. Он не знал, не понимал, не представлял, как выпутаться из этого безумного кошмара. Подобной ситуации не рисовали ему ни один устав и ни один учебник.
Зосимова склонила голову на другой бок. Волосы колыхались, как неисправный маятник. На кончиках волос застыла коркой кровь.
– Я пришла, – повторила она тускло, монотонно. – Меня убили, и я пришла.
Саня замотал головой, не в силах оторвать взгляд от скрюченной женской фигуры, твердо стоящей на окоченелых ногах.
– Молчишь? – Голос училки снова упал до шелеста. – Ну хорошо…
Она медленно провела рукой по окровавленным волосам, открывая лицо.
Словно по недоброму волшебству, голос вернулся к Сане, и он судорожно завыл. Левая половина лица Зосимовой почернела, став одним сплошным синяком. Сломанная челюсть, вопреки всем законам анатомии, растянулась в уродливой ухмылке. Остекленевшие глаза смотрели на оперуполномоченного без всякого выражения, и это было страшнее всего.
Изуродованный рот оскалился еще шире, и училка ринулась вперед.
Проходит несколько мгновений – и стук снова повторяется, на сей раз – уже в дверь. Не стук даже – глухие, размеренные удары. Они звучат странно и неуместно на отдаленном фоне новогодних салютов.
– Эт-та еще кого принесло? – приподнимает бровь уже изрядно принявший Кириенко.
Стук не прекращается, долбит внезапную тишину дежурки, словно молот – наковальню.
– Шпана местная охренела, что ли? – в голосе Полуяна – веселое удивление. – Петарды закончились – так решили нервы пощекотать? – Он не спеша поднимается из-за стола. – Ну, щас я им устрою.
Глист не то чтобы страшен в гневе, но терпеть не может, когда мешают расслабляться после трудового дня; случай в шашлычной – тому пример. Следак, осклабившись, поднимается следом – не хочет пропустить бесплатное представление. Саня оглядывается на Худоногова, но майор равнодушно ковыряет в зубах – похоже, он слишком стар для такого дерьма. Санек торопливо идет следом. Внутри снова поднимается фонтан злобы, и ее нужно на кого-то излить. Ибо не хрен молотить в дверь отделения полиции на ночь глядя.
Они идут по коридору, и монотонный, размеренный стук становится громче, ближе. Это не очень-то похоже на шпану, скорее, наркот под герычем или алкаш под неслабой такой мухой, – но какая, в сущности, разница, кого мудохать?
– Ох, и отхватит щас кто-то, – мечтательно тянет Полуян, звякая ключами.
Он распахивает дверь – и вдруг замирает.
За чужими спинами Саньку ничего не видно, но он отчетливо слышит, как из Глиста выходит воздух – точно из проколотого воздушного шара. Будто хотел рявкнуть что-то злое, матерное наверняка, да вдруг весь запал вышел.
– Твою мать… – выдыхает Кириенко и отшатывается назад, да так резко, что врезается бритым затылком Сане в подбородок.
Тут уже и Саня видит, что в дверях, напротив остолбеневшего Глиста, замерла гражданка Зосимова Ирина Петровна, какого-то там года рождения. Голова ее опущена на грудь, безвольно и безжизненно, тонкие плети рук висят вдоль хлипкого, слабого тела. Сане бросается в глаза, что незваная гостья одета как-то слишком легко для ледяного вечернего ветра, чуть ли не в ночнушке какой, но потом он видит кое-что еще и сразу забывает о неуместном наряде.
Во впалой груди училки торчит кухонный нож. Прямо, как пишут в протоколах, в области сердца. Поблекшая ночная рубашка в этом месте темна от крови.
Словно в дурном сне Саня видит, как Зосимова медленно поднимает голову. Лицо ее по-прежнему наполовину закрыто волосами, как у тех жутких баб в японских ужастиках из детства.
Несколько ошалелых секунд проходят в тишине, только ветер в ночи воет, а потом гостья делает шаг. Потом еще один. И еще. Полуян пятится костлявым задом вперед – и куда только его гонор делся? Пятится и Кириенко, судорожно хлопая себя по животу, как будто руку заклинило. Кобуру ищет, понимает Саня. Кобуру, которая осталась там, на столе.
Училка останавливается на середине коридора. Только в этот момент Саня осознает, что она не дышит. Впалая грудь Зосимовой не вздымается ни на миллиметр.
– Я пришла, – негромко говорит училка; голос ее глух, точно глотка забита землей.
Санек вздрагивает, противные льдистые мурашки в один миг охватывают тело. Что происходит?
– Я пришла, – повторяет училка на той же ноте. – Меня убили. И я пришла.
– Ты… ты че, в натуре дохлая? – хрипло выдыхает Полуян. Саня чувствует исходящий от него новый запах – кислый запах пота и страха, вчистую перебивающий аромат курева.
– Я пришла, – как заведенная, откликается Зосимова. И спустя несколько секунд тяжелой, давящей тишины как бы уточняет: – За вашими жизнями.
– Берегись, мля!.. – Слышит Саня не то чужой, не то свой собственный крик, а в следующее мгновение летит на пол. Острая боль отдает в локоть и низ спины. Где-то сзади истошно и вместе с тем сдавленно орут, а прямо перед ним тряпичной куклой оседает Глист, изумленно держащийся за всаженный в живот нож.
Ужас впивается в Санька сотнями ледяных иголок. Он резко поднимается, превозмогая острую боль, – лишь для того, чтобы увидеть, как Зосимова остервенело потрошит еще живого Кириенко. Тот корчится в луже собственной крови и, похоже, кое-чего похуже, вместо лица у него – одна большая рваная рана. Кровавые потеки везде – на дверях, на стенах и даже на потолке.
Матерный крик вырывается из Саниного горла машинально, но и его хватает, чтобы оседлавшая следака училка, как на шарнирах, развернулась вполоборота. Саня будто летит в бездонную пропасть – лицо, или, скорее уж, харя Ирины Петровны измазана в крови, а из оскаленного и странно скошенного рта торчит непонятный ошметок. Только в следующую секунду Саня осознает, что это – откушенный язык.
Санька выворачивает прямо себе же под ноги, он блюет самозабвенно, забыв и не то про живую, не то про три часа как мертвую Машку, и про пацанов в бане со шлюхами, и про инстинкт самосохранения, безвольно вопящий одно только слово: «Беги!». Внутренности словно горят огнем, он сплевывает последнее, отчаянно хватает ртом воздух – и тут же скользит животом прямо по собственной блевотине, лбом в основание стены. Снова острая боль – теперь еще и искры из глаз, – глухо клацают зубы, и во рту сразу становится солоно.