Майк Гелприн – 13 мертвецов (страница 21)
Я не видел ног мальчиков, но был уверен, что их прочно прихватили водоросли. Зеленые ленты извивались вокруг меня – я боялся увязнуть, пропасть. Мальчики тянулись ко мне; у того, что поменьше, из правой руки торчал обломок кости. Они тянули руки, и волнистая кожа ладошек, вздувшиеся, слипающиеся пальчики казались перепончатыми, лягушачьими – словно на дне барахтались каппы, японские водяные, принявшие облик мальчиков. Длинные волосы паутинистым коконом покрывали сморщенные лица. Долгие дни и луны они не знали иной нежности, кроме грубой ласки непрерывного течения.
Я дернулся, стараясь вырваться из хватки – холодной реки, холодных пальцев. Вверху плескалось пятно серого цвета. Тонуло не только тело, но и душа, меня тащили вниз тысячи рук-мыслей. Я безуспешно бился в воде. Рука наткнулась на меч, и я, задыхаясь, схватился за рукоять. Меч застрял в ножнах. Из моего горла вырвалась стая пузырей, и тут из шеи женщины высунулось острие меча, повернулось в ране, мягко поплыло влево, остановилось, когда лезвие наткнулось на позвоночный столб. Я увидел Таканобу, он выплыл из поднявшейся мути, схватил женщину сзади за кусок скальпа и отрезал ей голову.
Я рванулся из воды наверх, чтобы не потерять сознание, и не видел остального. Но легко мог догадаться по трем всплывшим головам. Трем поплавкам из плоти.
Я выбрался на берег и долго стоял на коленях, борясь с тошнотой и дрожью. Слышал, как выныривает Таканобу, как выходит из воды. Когда я обернулся, мой друг затягивал на шее повязку, которая прикрывала рану, лишившую его голоса. Оба меча, длинный и короткий, низко висели на двойном поясе.
Я поднялся на ноги и поблагодарил Таканобу поклоном. Затем посмотрел на голову мальчика, которую прибило к берегу, и отвернулся. Несколько минут назад он смотрел на меня сквозь холодную воду своими слюдянистыми глазами. Я называю это
Мои колени тряслись, лодыжка болела.
Вытоптанный участок берега был залит кровью. Дальше лежал вулканический пепел. Слой пепла покрывал все: дороги, леса, поля, дома, сады и палисадники.
Мы выжали одежду, перекусили размокшей пастилой из тертого гороха и продолжили путь.
В лесу токийской окраины стояла страшная тишина. Молчал угуису, японский соловей, не радовался весне. Справа тянулась узкая линия деревенек.
Лес кончился, пустынная дорога пошла через поле, которое уже не возделают и не засеют рисом, не в этом году; шахматную правильность участков скрыл пепел. Повсюду лежали тела, обезглавленные или пробитые кольями. Теперь здесь ужасно воняло не городской канализацией, содержимое которой крестьяне вывозили и разбрасывали по рядкам, а гниющей плотью. Я закрывал нос платком. Таканобу словно и не замечал невыносимого запаха. Пепел и зловоние осквернили пейзаж – серые деревья, холмы, горы, затуманенные грязным небом. Только пушистый бамбук по-прежнему грациозно склонялся на ветру. Зацветут ли дикие камелии, вишневые и сливовые деревья?
На крыльце крестьянского дома под краем тростниковой крыши стоял крепкий старик, загорелый и нагой, если не считать скрученной жгутом тряпки, которая едва прикрывала его бедра. В руках крестьянина была мотыга. На нас он даже не глянул – пристально смотрел в другую сторону, поверх поникших чайных кустов, заменявших забор, на мертвеца, бредущего по полю на тонких бледных ногах.
Тропинка вывела к синтоистскому храму, окруженному рощицей красноствольных криптомерий; на листьях лежали чешуйки пепла. Кто-то кружил на четвереньках возле распахнутых ворот с двойной перекладиной. Мертвец принюхивался, поводя неестественно свернутой головой. Его лицо было землисто-серым, костлявым, в темных подтеках.
Таканобу направился к воротам. Я видел только кусочек внутреннего дворика, растоптанный сад, бронзовый фонарь в виде каракатицы. Между бамбуковыми шестами святилища какого-то древнего божества висела соломенная веревка с кистями. Мертвец обернулся, издал скулящий звук и по-собачьи бросился на самурая. Мутные глаза не отрывались от Таканобу, который сделал шаг вправо, пропуская нападавшего, развернулся в корпусе и одним ударом отделил голову от тела.
Шум привлек внимание группы мертвецов, которые появились из храма, многие в одеждах священнослужителей, и я поспешил на помощь своему другу. Сказать по правде, Таканобу справился бы и без меня. Я не переставал удивляться его мастерству и хладнокровию. Когда он, одержимый боем, вырывался далеко вперед, мертвецы огибали его, будто несомые течением листья, в страхе обтекающие вонзенный в дно ручья острый меч.
Мои руки не были тверды, до некоторой степени я стыдился своего неискусного стиля фехтования, но смог обезглавить двоих, а третьего сразил ударом меча в лицо.
Срубленное дерево гниет, если его не покрыть лаком. Человеческое тело не успокаивается в
Когда все закончилось, мы вошли в селение Мэгуро.
Заканчивался тринадцатый день месяца третьей луны седьмого года правления Мэйдзи.
Чего скрывать: соглашаясь на работу в русском отделении токийской (еще недавно – эдоской) школы иностранных языков, я подумывал о написании книги об этой загадочной стране.
До недавнего времени японцы тщательно скрывали от внешнего мира свои мысли и действия. Все, что долетало через океан, – обрывки впечатлений европейских путешественников, дипломатов и торговцев, которым оказывался прохладный прием. Сбивчивые скудные сведения; устаревшие сочинения в архивах европейских библиотек. Официальной политикой павшего сегуната было пускать пыль в глаза, поскольку в пришельцах видели потенциальную опасность чужого влияния. Революция Мэйдзи сбросила завесу таинственности, расшевелила былую косность. Я надеялся всмотреться в лицо исчезающей цивилизации (кто знал, что она окажется покрыта пеплом, изъедена гнилью?), собрать предания и легенды, которые станут повестью о жизни японского общества.
В свете последних происшествий считаю своим долгом поведать о событиях, свидетелем и участником которых я стал, застигнутый в Стране восходящего солнца ужасной катастрофой. Рассказать, возможно, последнюю легенду этого края – без надежды на внимание читателя. Без надежды закончить свой труд.
Немного рассказав в этом запоздалом предисловии о причинах, побудивших меня взяться за карандаш, хочу вернуться к Таканобу, сердце которого горело местью, и рассказать о том, как я стал его другом и спутником.
В стремлении обогатиться новыми наблюдениями и впечатлениями я вознамерился попасть в далекую Японию. Хотел рассмотреть все тайные пружины, которые двигали этим народом, проснувшимся от оцепенения.
В изучении японского языка мне помог молодой дайме – японский князь, который штудировал в Швейцарии европейские науки. Через два года ланкастерского обучения я был в состоянии сносно говорить и писать по-японски. Сведя знакомство с главой японского посольства, ярым поклонником Петра Великого, поздней весной 1873 года я был приглашен для преподавания в Токио.
С Таканобу я познакомился на пароходе «Нил», отплывшем к японским берегам из Марселя. Таканобу отличался от других японцев из самурайского сословия (официально упраздненного, но на деле все еще пользовавшегося высоким положением), которые возвращались на родину из академий и университетов Франции – все в европейских платьях, с горой сувениров. Таканобу был одет в черный шелковый халат (белый цвет лишает воина силы, потому что сквозь него просвечивает сердце), накидку и широкие штаны, был угрюм и диковат взглядом, как и подобает самураю старого закала. В Европу он ездил по поручению своего хозяина, Оиси Киевари, который занимался торговлей шелковичными червями и чаем.
При всей своей мрачности Таканобу оказался драгоценным собеседником. От него я узнал о Пути самурая, который есть смерть. В тропические звездные ночи, лежа на тюках и наблюдая за проносившимися над палубой летучими рыбами, я слушал о доблести, преданности и чести. Таканобу поведал, что появился на свет, когда его отцу шел шестьдесят восьмой год; рос болезненным ребенком, но укреплял свое тело, чтобы как можно дольше приносить пользу своему господину. Он рассказал о семи вдохах и выдохах, за которые самурай должен принять решение, иначе результат окажется плачевным. О трех пороках, из которых прорастает все плохое в этом мире, – о гневе, зависти и глупости. О ежедневном созерцании неизбежности смерти. Даже сидя в сложной позе на покачивающейся палубе, неподвижный и массивный, Таканобу мысленно видел, как его протыкает копье, рассекает меч, пронзают стрелы; видел, как над ним смыкается холодная черная вода, как его пожирает буйное пламя или смертельный недуг.
Он видел себя мертвым каждый день. Жил в мертвом теле. Так, согласно древнему кодексу, поступают истинные самураи. Мне было трудно это понять, но я не мог не восхищаться твердостью его веры.
Таканобу был искусным фехтовальщиком и давал мне уроки боя на мечах. Ни свет ни заря я скакал по пароходной палубе, энергично размахивая палкой, заменявшей меч, под шутейные советы матросов и вдумчивые – моего учителя.