Майк Гелприн – 13 мертвецов (страница 18)
В такие моменты на помощь приходит вызубренный канцелярит.
– Не располагаю сведениями. – Он отступает на шаг, недвусмысленно давая Зосимовой дорогу на выход. – Обратитесь по месту проживания.
Отлично звучит, а куда там обращаться – пусть сама додумывает. В дурку пускай идет. Или в собес.
Училка ошеломленно хлопает тускло-серыми глазками, даже руку вперед, не веря, вытягивает.
– Но, молодой человек… Я же… Я…
Саня, точно в ударе, гвоздит канцеляритом.
– Не обладаю полномочиями, гражданка. Ожидайте официальной смены участкового – и с ним разбирайтесь.
Ирина Петровна наконец поднимает на него взгляд. В ее глазах – тоска и боль, немая, словно у коз на бойне, которых Саня в детстве в деревне видел. Не выдержав, он отворачивается – и натыкается на усмешку младшего лейтенанта Полуяна.
– Отойди-ка, Санек. – Глист уверенно отодвигает его в сторону и подходит к Зосимовой столь близко, что она невольно пятится. – Гражданочка, до вас туго доходит или что, я не пойму никак? Семейные склоки – не по нашему ведомству, у нас тут и так то чикатилы, то террористы. Ну выпивает ваш муж, но не убил же пока никого, так ведь? Побои? Бьет – значит, сами понимаете, что, – он сухо смеется, а Зосимова опускает затравленный взгляд. – Короче говоря, криминала в действиях вашего супруга не наблюдается, а значит, вам у нас делать нечего. Выход – во-о-он там, только осторожней, про порог не забудьте.
Теперь она снова смотрит на него – почти с ужасом.
– Но ведь он… он… он меня так убьет…
Полуян разводит руками.
– Вот убьет – тогда и приходите.
Саня невольно хмыкает. Юморок, конечно, похлеще казарменного, но в этом – весь Глист. Училка сникает, съеживается и шаркает к дверям. Кажется, ее руки дрожат еще сильнее. Майор Худоногов в своем кабинете прихлебывает растворимый кофе.
За окном – ни разу не декабрь. Похоже, ноябрь психанул – и решил закрывать год вместо него. Черные деревья на фоне серого неба – обосраться, какая праздничная картинка. Хочется пивка и поспать. Но впереди еще вечер, хрен знает, что он принесет. Может – поножовщину, а может – перестрелку. Хотя в выходные подобное случается и чаще, но это ж понедельник, мать его за ногу.
Полуян подмигивает и удаляется в курилку. Саня заходит в кабинет, падает на свое место и, мысленно ругая себя, открывает в телефоне страницу бывшей.
Ноги как будто вросли в пол. Гадко екнуло в груди. Пистолет в ладони сразу потяжелел на десяток кило.
Оперуполномоченный Русанов неловко, судорожно отшатнулся к стене. Уперся в холодный мрамор облицовки. Избитое тело снова отдалось резкой болью. Чтобы не заорать, прикусил губу – похоже, до крови: во рту сразу стало горько и солоно.
В коридоре раздался новый звук, от которого волосы на затылке Сани зашевелились. Он не слишком любил фильмы ужасов, но смотреть их иногда ему доводилось. Такой характерный, ни на что не похожий звук отличал классических монстров из японского кино, предпочитавших передвигаться ползком.
Но сейчас он был не на киносеансе, а фильм ужасов все не заканчивался.
Шорох тела приближался медленно, ведь сначала нужно было преодолеть барьер в виде туши майора Худоногова. Саня похолодел; пальцы свободной руки сжались в кулак. Какого хрена? Там столько мяса – хоть всю ночь пируй! Почему она… оно… почему сейчас этот сраный шорох все ближе и ближе?!
Осознание укололо холодом. Ведь он – последний, кому училка еще не сказала большое человеческое спасибо.
Оперуполномоченного Русанова затрясло. Гражданка Зосимова И. П. стучалась так, как наверняка она делала это при жизни – негромко, деликатно. В мертвой тишине дежурки стук прозвучал гулко и разнесся эхом.
– Мальчик… – бесполым, неживым голосом попросили из-за двери. – Мальчик, открой.
Никто не называл оперуполномоченного мальчиком уже лет десять. Он сглотнул и попытался закричать – может, кто-то с улицы и услышал бы, – но отяжелевший язык намертво прилип к сухому небу.
– Я жду, мальчик.
Гражданка Зосимова и раньше громким учительским голосом не отличалась. Но теперь он звучал иначе – глухо, сдавленно, точно из-под земли. А еще он ни на миг не прерывался на вдох.
По двери легонько поскреблись пальцами.
– Пошла на хер, сука! – заорал Саня, неожиданно для самого себя. Вспомнилось, что нечисть исстари можно было шугануть матерщиной, и адреналин буквально велел испытать судьбу.
– Нехорошо, – шепнула Зосимова. – Такой большой мальчик – и такими словами… Ну ладно. Я сама войду.
Пистолет с грохотом обрушился на туалетный кафель.
Только сейчас оперуполномоченный Русанов осознал, что забыл щелкнуть спасительной задвижкой.
Новый год у ворот, а соответствующего настроения – ни на грамм. Да и откуда ему взяться, когда с серого неба второй день капает холодный колючий дождь, серый заплеванный асфальт, похоже, забыл о снеге, а черные ветви деревьев только и делают, что колыхаются туда-сюда под порывами ветра? Саня чистит зубы и задевает больную десну, зло сплевывает кровь. Отличное начало дня. Что там дальше – кипятком из чайника по коленям или лбом об дверь?
Уже у подъездной двери слабая старческая рука цепляет его за локоть.
– Сынок… – Хриплый, простуженный сип. – Сынок, помоги…
Сане с первого мгновения легко угадать бомжа. Дело тут даже не в заношенном, совковом еще пальто, драных штанах да седой, давно не стриженной бороде. От старика тянет помойкой, кислым амбре мусорной гнильцы, а еще – несчастьем. На миг вспоминается училка – такая же серая, сгорбленная, смирившаяся.
– Тебе чего, дед? – Саньку не до задушевных разговоров, да и для подачки десятки-другой настроения тоже нет. – Опять на водку не хватает?
Бомж кашляет – глухо, надсадно. Саня выдергивает локоть и отшатывается. Еще туберкулеза или другой какой срани для полного счастья не хватало.
– Плохо мне, сынок… – сипит старик. В груди у него что-то клокочет при каждом вдохе. – Жар сильный, голова кружится, дышать тяжело… – Он приваливается к стене, но вытягивает дрожащую руку. – Ты бы вызвал врачей, сынок… А то сам не могу, в квартиры никто не пускает…
Такого пустят, как же. Да и жильцов тут – кот наплакал, пятиэтажка как раз под снос в новом году. Опять же, проблемы с переездом, жилье искать, с хозяевами собачиться… А тут еще бомжара этот лезет. Странно, что он вообще сюда забрести смог. Саньку противно даже стоять с ним рядом, одним воздухом дышать – а он еще просит о чем-то.
– Занят я, дед, – открывая дверь, Саня старается говорить жестко и без эмоций. – Дежурство у меня, не до вашего брата. Жди, может, другой кто вызовет.
Он уже делает шаг на промозглую улицу, но слышит тихий-тихий шепот за спиной:
– Сжалься, сынок… Холодно тут очень… Не выживу…
Сане муторно. И ведь вроде даже малость жалко старика – и вместе с тем зло берет, хоть за пистолет хватайся. Ничего ему не плохо, брешет, падла, знаем таких. На водку не наскреб, а в больничке – хавка бесплатная. Хоть русский, хоть цыган – все они одинаковы.
– Помоги, сынок… – шепчет бомж. – Пожалуйста…
Как нельзя кстати на ум приходят сказанные недавно Глистом слова.
– Вот умрешь – тогда и приходи, – веско рубит Саня, глядя в расширившиеся на миг выцветшие глаза. Захлопывает дверь, выходит наконец под противную морось.
Пусть спасибо скажет, что на улицу не выволок. А мог бы – да руки марать неохота.
В дежурке уже вовсю празднуют. От Глиста коньяком несет сильнее, чем обычно, – куревом, Худой в своем кабинете тоже чем-то булькает. День хоть и противный, но спокойный, даром что праздник. Саня заходит в соцсеть, поздравляет пацанов, отбивая вялые подколы, а потом, озаренный вдохновением, пишет длинную простыню бывшей, в красках живописуя, какая она мразь и шалава. Одно нажатие пальцем – и сообщение отправлено, отличное такое сообщение, с пожеланием сдохнуть в конце. Ну и последний штрих – черный список, чтобы не ответила, не дай бог.
Время тянется спокойно, и на обед Санек позволяет себе хлопнуть долгожданную рюмашку, хрустит соленым огурчиком. От нечего делать включает древний приемник, ловит волну, но первый же новостной канал гонит чернуху – землетрясение где-то в Китае сменяется массовой бойней в супермаркете в Штатах. Саня убавляет звук, Полуян протестует, но больше для вида – от выпитого он уже ленив и почти благостен.
– Пипец там сейчас, в Пендосии. – Он со вкусом затягивается прямо на рабочем месте; редкая роскошь. – Не завидую я местным копам, праздник на носу – и тут такой геморрой.
– Ты про геморрой-то потише, – одергивает Санек, и оба смеются вполголоса. Но Худоногов их явно не слышит, похоже, распивает уже не один.
Вечер входит в свои права, и сотрудники покидают отделение. Старшего следователя, судя по обрывкам разговоров, ждет как раз-таки сауна, и Саня мысленно желает ему внезапной импотенции. По темнеющему стеклу сбегают капли дождя.
Незадолго до полуночи их остается четверо: к дежурящим присоединяется младший следак Кириенко, давний полуяновский кореш. На взгляд Сани, он – тот еще мудак, зато раскрываемость его «молитвами» растет как на дрожжах. Похоже, и Глист дружит с ним не просто так, мечтает вовремя примазаться к успеху.
Кириенко сноровисто расставляет стаканы и водружает посреди стола пузатую бутыль шампанского. Майор Худоногов на правах старшего разливает. Саня чокается со следаком и на миг задумывается – может, с Глиста в кои-то веки стоит взять пример?