Майарана Мистеру – Тебя никто не пощадит (страница 38)

И поцеловал меня.

Его губы были сухими, жёсткими и горячими, и от этого прикосновения мир внутри моей головы взорвался. Тишина, в которой безраздельно хозяйничал голос Вилларии, треснула, как лёд под кулаком, и сквозь трещины хлынуло что-то моё, горячее, живое, яростное. Голос мачехи захлебнулся, стал тише, тоньше, и ещё тише, и ещё, пока наконец от него осталось лишь далёкое, бессильное эхо, растаявшее в пустоте.

Кинжал выскользнул из моих пальцев. Лезвие ударилось о каменный пол с коротким звоном, отскочило и замерло у стены.

Мои руки, мои собственные руки, свободные, послушные, вцепились в его мундир на груди, сминая ткань. Жар раскатился по телу, от губ вниз, до самых рёбер, и поцелуй стал горячее, жаднее, отчаяннее, будто мы оба пытались доказать друг другу, что любим. Что это происходит на самом деле. Что на этот раз всё иначе.

Дэйрон оторвался от меня первым. Медленно, неохотно. Его лоб прижался к моему, и я чувствовала его рваное горячее дыхание на своих губах.

— Они оказались правы, — сказал он тихо. — Ты единственная, кто может меня убить.

Я выдохнула. Прикрыла глаза. Его руки по-прежнему держали меня, одна за запястье, другая на спине, и я чувствовала его тепло, его силу, его сердцебиение.

— Я знаю, — сказала я. — Я всегда это знала.

Он помолчал. Потом отпустил моё запястье, осторожно, будто выпускал птицу, и обхватил меня обеими руками, подхватывая под колени.

— Дэйрон...

— Молчи, — сказал он.

Он поднял меня, как ребёнка, легко, без усилия, и понёс к выходу, через выбитую дверь, по тёмному коридору, пахнущему гнилью и старой известью, мимо пустых комнат с облупившимися стенами.

Заброшенный дом на окраине города. Я узнала улицу, когда он вынес меня на крыльцо. Кривые крыши складов, тусклые фонари, узкая мостовая, уходящая в темноту. Городская окраина, район, куда порядочные люди заходили разве что по ошибке.

Дэйрон остановился посреди пустого двора, заросшего бурьяном. Опустил меня на ноги, аккуратно, придерживая, пока я обретала равновесие. Потом отступил на шаг.

И изменился.

Воздух вокруг него сгустился, потяжелел, задрожал, как марево над раскалённым камнем. Его силуэт поплыл, размываясь по краям, и я увидела, как тёмная, живая волна прошла по его телу, от ног до макушки, стирая человеческие очертания. Чёрный мундир, широкие плечи, тёмные волосы, всё это на мгновение превратилось в сплошной сгусток тени, подвижный, пульсирующий, и из этой тени начало проступать другое.

Огромное.

Чешуя, чёрная, с матовым отливом, как мокрый обсидиан. Длинная шея, гибкая, увенчанная головой с узкой мордой и глазами, в которых горел тёмный огонь. Крылья, сложенные вдоль тела, каждое длиной с фасад дома, перепончатые, иссиня-чёрные. Хвост, обвивший двор, тяжёлый, заканчивающийся костяным шипом.

Дракон.

Я смотрела на него снизу вверх, и у меня перехватило дыхание, потому что это было одновременно самым прекрасным и самым страшным, что я видела за обе свои жизни. Он был огромным, он заполнил собой весь двор, его дыхание обдавало меня волнами тепла, и в его глазах, тёмных, бездонных, я видела того же человека, который минуту назад целовал меня в тёмной комнате с кинжалом на полу.

Он опустил голову. Гигантская чешуйчатая морда оказалась на уровне моего лица, и из горла дракона вышел звук, низкий, вибрирующий, от которого задрожали стены заброшенного дома.

Я протянула руку и коснулась его морды. Чешуя была тёплой.

— Ладно, — сказала я, и мой голос почти звучал ровно. — Полетели.

Он подставил лапу. Я забралась ему на спину, вцепившись в гребень между лопаток. Чешуя под моими пальцами была горячей, подрагивающей, и я чувствовала, как перекатываются под ней мышцы, огромные, мощные, готовящиеся к рывку.

Крылья раскрылись. Удар воздуха был таким, что с крыши заброшенного дома сорвало несколько черепиц, и они разлетелись по двору, звеня и раскалываясь.

Второй взмах, и земля ушла из-под нас.

Город внизу стремительно уменьшался: крыши, фонари, узкие улицы, всё это превращалось в россыпь огоньков, как будто кто-то швырнул пригоршню углей на тёмное полотно. Ветер бил в лицо, и я прижалась к его шее, и чувствовала под собой живую, тяжёлую силу, несущую нас вверх, в черноту неба, усыпанную звёздами.

Я держалась крепко, и слёзы снова катились по щекам, но теперь они были другими. Они были от ветра. И от того, что я была жива.

И он был жив.

Глава 19

В день, когда Вилларию казнили, я была в салоне.

Сидела за столом в мастерской, проверяла накладные на новую партию розового абсолюта, и Марга молча поставила передо мной чашку травяного чая, который я так и не тронула. За окном стояло обычное осеннее утро, мокрое, ветреное, с жёлтыми листьями, прилипшими к стеклу. Где-то через полгорода, на той самой площади, на том самом помосте, толпа смотрела, как палач поднимает топор.

Я туда идти отказалась. Дэйрон предложил. Дед спросил. Лирра молча положила мне на стол тёмный плащ с капюшоном. Я покачала головой.

В прошлой жизни я стояла на коленях на том помосте, в красном платье, которое Мардин принесла мне в камеру, чтобы я на собственной казни выглядела, как шлюха. Я помнила шершавые доски под коленями, холод ветра на шее, и рёв толпы, и крик Роэлза, и равнодушные глаза Лифаса.

Возвращаться туда, пусть даже зрительницей, мне было незачем. Я знала, чем кончается этот помост. Видеть это снова, пусть с другой стороны, я просто не хотела.

О том, что всё закончилось, мне сообщила Лирра. Вошла в мастерскую ближе к полудню, коротко кивнула. Я кивнула в ответ. Марга молча забрала остывший чай и принесла свежий. Мы продолжили работать.

Два дня назад император Эстен объявил приговор в тронном зале.

Вот там я была. Пришла с удовольствием. Стояла рядом с дедом, в третьем ряду, и смотрела, как Эстен, сухой, прямой, постаревший за последние недели, зачитывал указ голосом, в котором было больше усталости, чем гнева.

Лифас стоял перед отцом на коленях. Белые волосы, которые он когда-то носил с такой ленивой грацией, были коротко острижены. Парадный мундир сменился серой солдатской рубахой. Его руки были скованы, и он смотрел в пол, ни разу за всю процедуру не подняв глаз.

— Лифас Астэнд, — холодно произнёс император. — За организацию покушения на Тень императора, за сговор с целью захвата власти, за хищение имперских артефактов из государственной сокровищницы. Ты лишаешься статуса наследного принца. Ты лишаешься имени Астэнд. Ты лишаешься всех титулов, привилегий и прав, связанных с императорским родом. Ты направляешься рядовым солдатом в северный гарнизон крепости Таргал, под начало генерала Рэйнара Лафаля, сроком до конца жизни.

По залу прошёл шёпот. Лафаль. Тот самый Лафаль, которым Глэй пугал Роэлза. Тот самый, чьих воспитанников возвращали через три-четыре года молчаливыми, послушными, с пустыми глазами и привычкой вздрагивать от резких звуков. Некоторых вовсе не возвращали.

Лифас, привыкший к шёлковым простыням, горячим ваннам и обожанию придворных дам, будет стоять в строю на ледяном плацу, таскать камни, месить грязь и засыпать в казарме, где зимой изо рта идёт пар. И Лафаль, равнодушный ко всему, кроме дисциплины, сломает его в первый же месяц, как дикую лошадь.

Ирония была такой точной, такой симметричной, что я могла бы рассмеяться, если бы рядом со мной не стоял дед, от одного имени Лафаля сжимавший кулаки.

Но я промолчала. Лифас получил ровно то, что заслужил, и моего смеха он стоил ещё меньше, чем моих слёз.

Род Дэбрандэ был уничтожен.

Указ Эстена конфисковал у Глэя всё: титул барона, земли, поместье, счета. Обвинение в измене, через Вилларию и сближение с мятежным принцем, оказалось достаточным, чтобы содрать с него имя, как старую кожу, и оставить голым посреди столицы.

Поместье и земли были переданы роду Клэйборн в качестве компенсации за моральный ущерб.

Когда дед показал мне указ, я прочитала его дважды и подняла голову:

— Что ты собираешься с этим делать?

— Оставлю для Роэлза, — ответил дед, складывая бумагу. — Когда мальчишка вырастет и добьётся чего-нибудь в военном деле, пусть получит обратно землю, на которой родился. Только уже под фамилией Клэйборн, а не Дэбрандэ.

— А пока?

— Пока пусть стоит. Управляющий присмотрит. Земля терпеливая, подождёт.

Глэй остался ни с чем. Без имени, без денег, без крыши. Я узнала от Лирры, что через две недели после конфискации он выдал Мардин замуж. За Хорста Бёлля, старого торговца кожей из пригорода, вдовца с тремя взрослыми сыновьями и привычкой торговаться из-за каждого медяка. Мардин, с забинтованной половиной лица и фамилией, от которой теперь шарахались, как от чумы, выбирать было особо и из чего.

Хорст Бёлль. Прошлая жизнь готовила Мардин трон. Эта готовила прилавок с кожаными ремнями и запах дублёной шкуры.

Я думала, что почувствую торжество. Или хотя бы удовлетворение. Но когда Лирра рассказала мне подробности, стоя у окна с подносом утреннего чая, я поймала себя на том, что испытываю что-то ближе к усталости. Тяжёлой, ноющей усталости человека, который долго тащил груз в гору и вот наконец поставил его на ровное место. И плечи ноют, и спина гудит, но дело сделано.

Сделано.

Салон процветал.

Через месяц после суда над Лифасом курьер из дворца привёз мне свёрток в бархатной упаковке. Внутри лежал бронзовый медальон с оттиском имперского герба и короткая записка от канцелярии: