Маурицио Джованни – Место каждого. Лето комиссара Ричарди (страница 40)

— Кровь. Сколько еще должно вытечь этой проклятой крови, чтобы она унесла меня отсюда?

Кончетта попыталась отвлечь его от этой мысли вопросами о сыне:

— Что нам делать? Как его защитить?

Еще один приступ кашля, а потом герцог ответил:

— Мы ничего не можем сделать. Уже ничего. Пусть все идет так, как должно идти. В сущности, лучше это, чем… чем его гибель.

Кончетта склонила голову и вышла.

У двери в комнату Этторе Шарра и Ричарди увидели Кончетту. Она ждала их на пороге, неподвижная и безмолвная, как статуя. Увидев ее, Шарра взглядом попросил у комиссара разрешения уйти и удалился прочь с явным облегчением.

— Пожалуйста, подождите здесь, — сказала экономка и хотела войти в комнату, чтобы предупредить Этторе.

Ричарди решительно остановил ее, положив ладонь ей на руку, чуть ниже плеча.

— Спасибо, синьора, я знаю дорогу.

И, обойдя экономку, шагнул внутрь комнаты.

Этторе, в рубашке и брюках, поверх которых был повязан фартук, согнулся над вазой и подстригал что-то ножницами. Из граммофона звучала симфоническая музыка, и сын герцога что-то напевал ей в такт. Лицо у него было хмурое. Почувствовав, что рядом кто-то есть, Этторе поднял взгляд от ножниц и увидел рядом с собой Ричарди. Именно в эту секунду к комиссару присоединилась Кончетта, тяжело дышавшая от быстрой ходьбы. Обычно она так не спешила.

— Черт возьми! Теперь уже и в доме нет покоя! Какая муха тебя укусила? Ты что, разучилась делать свою работу?

Экономка судорожно глотнула ртом воздух, словно от удара в область желудка, и ее лицо покраснело от стыда. Ричарди решил заступиться за нее:

— Она пыталась меня остановить. Это я не позволил ей предупредить вас.

— А нельзя ли узнать, если можно, почему у вас такое серьезное лицо? Вы мужественный человек, комиссар. Я считаю так еще с нашей первой встречи.

— Мужественный? Почему? Разве нужно мужество, чтобы допросить подозреваемого? Или у меня есть причины для беспокойства? Чего, по-вашему, я должен бояться?

Этторе продолжал улыбаться, но его глаза сверкали от гнева.

— Поговорим начистоту, комиссар? Думаю, что вы согласны на это, иначе пришли бы сюда не один. Я знаком с людьми, которые еще до того, как наступит вечер, могут отправить вас в ссылку или перевести на Сицилию, в Калабрию или в Венето. С людьми, которые могут на тридцать лет посадить вас в кабинет заполнять бланки по восемь часов в день. Это вам известно?

Ричарди и глазом не моргнул.

— Хорошо, доктор, — заговорил он. — Вы согласны, чтобы вас так называли, верно? Вы отказываетесь от своего имени, но не от привилегий, которые оно дает. Раз вы угрожаете мне, значит, чувствуете, что вам угрожают. Что же это за угроза? Или ваши друзья могут защитить вас, даже если вы совершили убийство?

Этторе залился смехом. Он хохотал от всего сердца, запрокинув голову, уперев руки в бока.

— Ваше тупое упрямство просто великолепно! Я не убивал эту суку! И вам это уже сказал. Я должен был бы это сделать, но не теперь, а десять лет назад. Теперь не стоило тратить на это силы.

— Однако сцена, которую вы устроили в день похорон, выглядела как публичное заявление о том, что вы ее ненавидели. И вы не упускаете ни одного случая проявить эту ненависть. Для чего это делать, если не для того, чтобы отвести от себя подозрения? А ваше нежелание сказать, где вы были в ночь убийства? Неужели ваша тайна так постыдна, что ее нельзя открыть, даже рискуя в ином случае пойти под суд?

Эти вопросы застали Этторе врасплох. Насмешка исчезла с его лица; оно стало серьезным, почти печальным. Он шевельнул губами раз, потом другой, словно собирался заговорить. Затем взглянул комиссару в лицо и сказал:

— Суд? Каторга? Я ничего не знаю. Я скорей умру, чем скажу вам, где был. И разумеется, не потому, что скрываю какую-то свою тайну. Это… тайна других людей. Я не могу и не хочу делать выбор за них, вот и всё. Поэтому никогда не скажу вам, где был в ту ночь, — ни сейчас, ни потом.

— Вы не понимаете, что творите, — покачал головой Ричарди. — У нас нет никого другого, кто бы так ясно утверждал, что ненавидел герцогиню. Кого бы мы ни заподозрили, о ком бы ни подумали, что убил он, этот человек, защищаясь, станет впутывать в дело вас.

Этторе пожал плечами:

— Я тоже буду защищаться — тем оружием, которое у меня есть. Вы не представляете себе, какой была эта женщина. Не представляете. Ее мог убить кто угодно, начиная с главного любовника, или один из остальных ста любовников, которых, я уверен, она имела. Она могла довести до безумия журналиста: она играла с ним, как кошка с мышью. Так же она вела себя со стариком, пока, наконец, не погубила его.

— Но вы не намерены сказать мне, где были. Что делать? Вы вынуждаете меня вести расследование и сами это понимаете. Меня нельзя запугать. Ничем.

Было похоже, что Этторе растерялся.

— Я не знаю, о чем вы говорите. Расследуйте, если считаете, что так нужно. Я же буду защищать… выбор тех людей, которые находились вместе со мной. Свой выбор мне не нужно защищать. И не бойтесь: я не пользуюсь своим именем ни в счастье, ни в беде.

Майоне не спросил у Ричарди, куда тот ходил один. Бригадир просто решил, что если бы комиссар хотел сказать ему об этом, то сказал бы. И желал лишь одного — чтобы тот не попал в беду: в этот раз Ричарди имел дело с людьми, с которыми трудно бороться. Бригадиру казалось, что комиссар идет по заминированному полю.

— Комиссар, мы готовы. Как вы хотите, чтобы мы поехали к Капече? Может быть, на машине? Он живет возле парка Маргарита, в районе Амедео. Путь не близкий при такой жаре, как сейчас.

— Нет, спасибо. — Ричарди покачал головой. — Я хочу прожить еще три-четыре года. Я не умею водить машину, а если ее поведешь ты, мы вернемся назад на тех восьми лошадях, которые везли герцогиню. Лучше позвони Капече в редакцию и предупреди его. Будет нехорошо, если мы появимся в его доме, не сказав ему об этом. И по-моему, нам будет лучше увидеть его в его родной среде: тогда мы попытаемся что-нибудь понять.

Майоне был убежден, что прекрасно водит автомобиль.

— Комиссар! — возразил он с обиженным выражением лица. — Вы все не можете выбросить из головы тот случай, когда я неудачно вел машину. То, что мы тогда пару раз ударились о какие-то колышки, не значит, что я не умею ее водить. Но раз вы так хотите — хорошо, пусть так и будет. Звонить Капече буду я?

Бригадир знал, что Ричарди не любит говорить по телефону. Комиссару казалось, что, не глядя собеседнику в лицо, он не может понять его мыслей. Кроме того, ему было неприятно, что бездушная черная безделушка из бакелита может разговаривать.

— Да, — ответил он. — Позвони ты. И еще вот что: сходи домой и переоденься. Мы идем в дом уважаемых людей, про которых соседи, возможно, и так уже думают, что у них трудности. Мне не хочется, чтобы мы явились туда в полицейской форме, как будто пришли кого-то арестовать.

Лючия смотрела из окна на мужа, который шел в штатской одежде по переулку к улице Толедо. Ее беспокоило то, что он пришел домой в необычное время и в плохом настроении, что он переоделся, не сказав ей почти ни слова, а перед этим быстро умылся в кухонной раковине. И сердился муж именно на нее: детей, которые выбежали ему навстречу, он нежно приласкал.

Она спросила у Рафаэле, как случилось, что он оказался дома. А он, не глядя ей в лицо, ответил, что должен быть на работе в штатском, что наденет коричневый костюм, и спросил, поглажен он или нет. Лючия обиженно ответила, что, разумеется, поглажен, и достала из ящика свежую чистую рубашку, которая сильно и приятно пахла лавандой. «Ты что, думаешь, я не держу в порядке твои вещи?» — спросила она. Он ничего не ответил и пошел переодеваться. Из спальни он вышел элегантно одетый и с таким видом, словно думал о чем-то своем. Лючия спросила его, не хочет ли он что-нибудь съесть, ведь время обеда уже прошло. Может быть, он поест немного фруктов, которые она только сегодня утром купила у Чируццо. Рафаэле пристально взглянул ей в лицо, потом холодно ответил: «Нет, спасибо», торопливо поцеловал ее на прощание и снова ушел.

Лючия была растеряна и сбита с толку. Рафаэле переоделся в середине дня, Рафаэле умылся, надушился и снова ушел из дома в штатском костюме; а главное — Рафаэле отказался есть. Она поднесла руку к животу: что-то словно тисками сжало ей внутренности где-то за желудком. «Должно быть, у меня расстройство пищеварения», — подумала Лючия. Но она ошибалась.

Ричарди шел по улицам рядом с элегантным и безмолвным Майоне. Он уже пытался спросить своего спутника, не случилось ли чего-либо, но по выражению лица бригадира нетрудно было догадаться, что тот не расположен к разговору. В действительности дело было в том, что все, как нарочно, портило настроение толстяку-полицейскому — жара, упрямство начальника, решившего идти пешком, коричневый пиджак, который застегивался с трудом, несмотря на все жертвы, которые Майоне принес ради похудения. И еще картина, которую он не мог прогнать из своего ума: его жена идет покупать фрукты в проклятый, хотя и награжденный однажды премией, магазин Ди Стазио. Мечты об убийстве чередовались в его сознании с уверенностью в том, что он вот-вот упадет в обморок от жары, от голода или от обеих причин вместе. Что-то сдавило ему внутренности где-то за желудком. Продолжая идти, он поднес руку к груди и подумал: «Вот оно! Боль за грудиной — начало инфаркта». Но он ошибался.