Маурицио Джованни – Место каждого. Лето комиссара Ричарди (страница 39)

— Знаешь, пока этого еще нельзя утверждать. Есть еще кое-что неясное, что надо хорошо понять.

— Вы думаете о сыне герцога, да, комиссар? Но потерпите немного, послушайте: пистолет у Капече есть, алиби у него нет, мотив есть, свидетелей в его защиту нет. Вы согласны, что все сходится?

— А я боюсь, когда все сходится, — ответил комиссар и сделал какой-то неопределенный жест рукой. — Он же любил герцогиню, верно? Мы оба согласны, что любил. И когда он говорил с нами, мне показалось, что он действительно был в отчаянии. Кроме того, он пришел на похороны. По-моему, убийца не стал бы так рисковать. Это мог быть он, я не говорю «нет». Но я еще не уверен. Пойдем и посмотрим.

— Вот именно! Идем сейчас же?

— Нет. Туда мы пойдем позже. Сначала я должен сделать кое-что для себя. Жди меня здесь, меня не будет около часа.

Майоне кивнул в знак согласия, но был озабочен этой отсрочкой.

Ливия до утра не сомкнула глаз. Дело было не в испуге: Ливию удивила его причина. Она похолодела от ужаса из-за страха потерять Ричарди.

Это странно, думала она. У нее убили мужа, но она не помнила, чтобы из-за этого у нее так сжалось сердце. До сих пор оно сжималось так сильно всего один раз. Это было много лет назад, перед колыбелью, в которой лежал ее маленький сын, когда врач безнадежно покачал головой. Кто такой этот мужчина? — спросила она себя. Что такого он сделал, почему так много значит для нее, хотя между ними ничего не было?

В свете зари, на балконе своего гостиничного номера, она заметила, что плачет. Льет слезы без причины.

Когда церковный колокол звонил девять часов, Ричарди подошел к особняку семейства Кампарино. Навстречу ему вышел Шарра с метлой в руке. За привратником шел его сын-озорник и хныкал.

— Добрый день, комиссар. Приказывайте!

Ричарди движением головы указал ему на мальчика. Сын тянул отца за рукав, который становился от этого еще длинней, совсем скрывая руку.

— Отчего плачет ребенок? — спросил он.

Рот Шарры вытянулся под громадным носом в смешную гримасу.

— А по-вашему, отчего? По той же причине, что всегда: он голодный и хочет, чтобы я его накормил. А что я могу сделать, если он никогда не наедается?

— Нет, папа! — всхлипывая, возразил мальчик. — Это Лизетта всегда съедает мою еду, а вы ей ничего не говорите.

— Ты весь в мамашу: всегда плачешь! — Отец посмотрел на него с отвращением. — Жрешь и ревешь! Скажите мне, комиссар, что я могу сделать для вас? Может быть, вы хотите поговорить с донной Кончеттой? Так я сейчас позову ее.

— Нет, никого не зовите. Сначала я хочу поговорить с вами.

Лицо Шарры побледнело. Сглотнув слюну, он спросил:

— Как это со мной? Я уже рассказал вам все, что знаю. И с бригадиром Марроне я тоже говорил.

— Фамилия бригадира Майоне, — поправил Ричарди, стараясь не рассмеяться ему в лицо. — Я должен задать вам еще несколько вопросов. Где мы можем присесть для этого?

Коротышка задумался, огляделся, а затем ответил:

— Сядьте пока на мое место в будке возле входа. Я схожу за другим стулом и отправлю это божье наказание к его матери. Они хорошенько поплачут вместе и будут довольны.

Минуты через две он вернулся, пошатываясь под тяжестью стула, взятого на кухне. Его шляпа перевернулась и теперь сидела на голове задом наперед, сползая на глаза.

— Говорите, комиссар, — со вздохом произнес он, садясь на стул.

Ричарди дождался, пока Шарра приведет в порядок свою форменную одежду, то есть подтянет вверх рукава и повернет шляпу, а потом начал спрашивать:

— Итак, Шарра, поговорим о молодом синьоре Этторе. Я должен знать все, что возможно, о его передвижениях и привычках. О том, что он делает и чего не делает.

— Я мало о нем знаю, комиссар, — развел руками Шарра. — Он все время находится на террасе и занимается своими делами…

Ричарди решительно прервал его монолог движением руки.

— Расставим все по своим местам: если будете уклоняться от ответа или недоговаривать, я задержу вас и отведу в полицию! Даю вам минуту. Не может быть, чтобы вы, работая привратником, ничего не знали о сыне хозяина. Я точно знаю, что он покидает дом и возвращается, что он уходит отсюда часто и охотно. Поэтому не несите чепуху и, главное, не заставляйте меня терять время.

Шарра согнулся, словно на него обрушился целый дождь ударов и пинков.

— Поймите меня, комиссар: я должен работать здесь, мне нельзя потерять это место. Вы не можете себе представить, сколько едят мои дети. Куда я пойду, куда уведу их?

— Если вы хотите сохранить свое место, вам как раз следует рассказать мне то, что я хочу знать.

Коротышка глубоко вздохнул:

— Хорошо. Пусть будет так, как вы хотите. Я действительно мало знаю: он весь день занимается своими делами на террасе. Ухаживает за растениями, поливает их в одиночку. Он не хочет, чтобы ему помогали. Однажды мой старший сын заглянул в его дверь: ему послышалось, что в комнате кто-то плачет. Молодой синьор прогнал его так грубо, что мой мальчик упал и скатился вниз по всем ступенькам… Я сказал сыну, что он должен оставаться на своем месте и чтобы не смел даже заглядывать в комнаты молодого синьора. Молодой синьор такой: иногда он нам улыбается, подмигивает и дарит детям карамельки. А иногда у него как будто убили близкого человека: он смотрит на детей с такой ненавистью, что они прячутся матери под юбку и плачут.

Ричарди захотел узнать больше:

— Кроме его настроения, я хочу понять, куда он уходит из дома поздно вечером.

Глаза Шарры широко раскрылись, и Ричарди ясно увидел, как на огромном носу привратника выступили маленькие капли пота.

— Но я этого не знаю! Я только могу вам сказать, что он иногда… даже часто… уходит из дома по вечерам. Он даже делает мне замечания, когда я поливаю гортензии по вечерам. Говорит, что цветы надо поливать на рассвете или во второй половине дня. Но я просыпаюсь уже в шесть утра, а если вечером не возвращаюсь вовремя, дети не едят и поздно ложатся спать.

— Вы говорите, он уходит из дома. А куда?

— Я уже сказал вам, что этого не знаю. Ему же, разумеется, не приходит на ум сказать это мне. И своему отцу он, конечно, этого не говорит: он никогда к нему даже не заходит. Он однажды сказал донне Кончетте: если старик подохнет ночью, не ищите меня. Да и герцог сам не хочет видеть сына. Он о сыне даже не думает, а о себе говорит, что умер вместе с первой герцогиней.

Ричарди не желал слушать разглагольствования привратника.

— А не случалось, что кто-то заходил за молодым синьором? Или что он возвращался домой вместе с кем-то?

Шарра наморщил лоб, стараясь вспомнить.

— Этой зимой как-то вечером шел сильный дождь. Я запирал ворота на замок, а ключи были только у герцогини и молодого синьора. И однажды вечером кто-то стал стучать в ворота кулаками и ногами. Я проснулся и открыл ворота. Перед ними стояла машина, внутри ее кто-то сидел и ждал. Шофер велел мне сейчас же пойти позвать молодого синьора. Я поднялся наверх, дверь была открыта. Я позвал его раз, потом позвал во второй раз. Он вышел, и у него было такое лицо… что мне показалось, будто он плакал. Он ничего мне не сказал и уехал на той машине под дождем. Но я не видел, кто сидел в машине, клянусь вам, комиссар.

Ричарди кивнул, словно заранее ожидал такого ответа, и сказал:

— А как выглядела машина? Был на ней какой-нибудь знак, может быть, табличка?

Шарра взглянул куда-то в сторону и ответил:

— Нет. Не помню точно, но кажется, что нет. Помню только, что она была черная и большая.

Ричарди задумался на минуту, а потом произнес:

— Последний вопрос, Шарра. По поводу замка. Вы уверены, что ключи от него были только у них двоих?

Коротышка снова взглянул ему в лицо и ответил:

— Да, комиссар, уверен. Герцогиня имела ключи, чтобы закрывать замок по вечерам, когда возвращалась домой. А у молодого синьора была запасная связка ключей на случай, если ему по какой-то причине будет нужно войти в дом ночью. В то утро мы обнаружили замок в таком виде, словно его открыла герцогиня: он был снова заперт и висел рядом с цепочкой.

— Хорошо, — сказал Ричарди и встал. — А теперь проводи меня к молодому синьору Этторе, я снова поговорю с ним.

31

Кончетта вошла в комнату герцога так, словно скользила в воздухе, и подождала, пока ее глаза привыкнут к темноте. Она была готова заметить и понять любое изменение в низких хриплых звуках, долетавших до нее из постели. Экономка была уверена, что, входя, не произвела никакого шума, даже слабого шороха. Она ждала. На подоконнике за стеклом ворковал голубь. Из предсмертного хрипа возникли резкие неровные звуки голоса. Казалось, что умирающий говорит во сне.

— Он вернулся, да? — спросил герцог. — Вернулся этот комиссар, молодой, с прозрачными глазами?

Кончетта кивнула. Она стояла, сложив руки на животе, и смотрела вперед. Герцог не мог видеть ее, и слышать тоже не мог. Но он знал, что она здесь, и знал, сколько времени находится в комнате. Когда-то экономку удивляла эта способность старика, но уже много лет она перестала ей удивляться.

— Все выйдет наружу. Этого невозможно избежать, — сказал больной.

Кончетта подумала над его словами, а потом заметила:

— Это не обязательно. Он всегда был очень осторожен.

Герцог долго молчал. В это время его грудь сотряс приступ кашля. Больной нащупал среди пузырьков с лекарствами, теснившихся на столике у постели, носовой платок, уже грязный, поднес его ко рту, а потом посмотрел на него гноящимися глазами и произнес: