Маурицио Джованни – Место каждого. Лето комиссара Ричарди (страница 42)

Они расселись по местам в маленькой гостиной. София не проявляла никаких признаков волнения. А ведь муж, представляя гостей, сказал ей, что они из полиции, и она не могла не знать о том, о чем говорил весь город. Пока Ричарди мысленно пытался истолковать поведение этой женщины, она заняла место на диване рядом со своим мужем.

— Синьора, вы должны извинить нас за вторжение. Как вы, конечно, уже слышали, случилось несчастье: к сожалению, скончалась…

— Герцогиня ди Кампарино. Разумеется, я об этом знаю: всюду только и говорят, что об этой смерти. Я знаю и о том, что эта дама была знакома с моим мужем: он помогал ей писать мемуары. Именно по этой причине они и встречались — по поводу этой работы. Вы ведь знаете, комиссар, времена сейчас трудные. Мужчина, который хочет, чтобы его семья ни в чем не нуждалась, должен трудиться сразу на нескольких работах. А мой муж работает очень много. Он прекрасный человек, чудесный отец и муж.

Этот монолог Софии закончился неловким молчанием. Майоне с отсутствующим видом разглядывал керамическую статуэтку, фигурку крестьянской девушки, словно говорила именно она. Капече пристально смотрел на жену; на его лице отражались одновременно ужас и сострадание.

— Я вас понимаю, — сказал Ричарди Софии и кивнул. — Но поскольку ваш муж в любом случае был одним из последних людей, которые видели ее живой, мы должны выяснить, не известны ли ему какие-либо подробности, полезные для расследования. Не могли бы вы мне сказать, где находились вы и члены вашей семьи в ночь с субботы на воскресенье?

Сначала ему показалось, что этот вопрос сбил Софию с толку, но потом она засмеялась и ответила:

— А где мы могли находиться? Разумеется, здесь. Как всегда. Дети были в своей комнате, а я и мой муж в нашей. Мы все спали. А вот где были вы?

Ричарди и Майоне удивленно переглянулись. Капече, все с тем же выражением лица, по-прежнему не сводил глаз с жены. А она положила ладонь ему на колено, словно желая удержать его на месте. Как будто она боялась, что он в любую минуту может улететь отсюда по воздуху.

— Однако, синьора, ваш муж утверждает иное, — не меняя тона, снова заговорил комиссар. — По его словам, он всю ночь был на ногах и ходил по кабакам возле порта. Вы уверены в том, что сейчас сказали?

София сердито нахмурилась и ответила:

— Как вы можете сомневаться в моих словах? Мой муж, должно быть, что-то напутал. Я уверяю вас, что в ту ночь мы все четверо были дома и что никто из нас из дома не выходил. Ночью ключи лежат у меня под подушкой. Если бы кто-то взял их оттуда, я бы это заметила, разве не так? Я подтверждаю каждое слово, которое сказала, а доказать противоположное — ваше дело.

«Вот в этом она права. Доказать противоположное — наше дело», — подумал Майоне.

Пока Ричарди отвечал, вошел Андреа, старший сын супругов Капече. Это был юноша высокого роста, цвет волос и глаз у него был тот же, что у матери. Он казался крупней, чем обычно бывают подростки в шестнадцать лет. Его волосы прилипли к потному лбу, под мышкой он нес несколько книг, перевязанных веревкой. На его лице, как в калейдоскопе, сменилось несколько чувств: первоначальное веселье уступило место тревоге, когда он увидел в доме посторонних людей, а потом, когда заметил отца, тревогу сменила холодная ненависть. Капече же посмотрел на сына с нежностью и попытался встать, чтобы поздороваться с ним, но София сильней нажала рукой на колено мужа, давая знак, чтобы он остался сидеть.

— Комиссар, это Андреа. Как я вам уже говорила, он ходил на урок. Андреа, комиссар Ричарди и бригадир Майоне здесь для того, чтобы задать несколько вопросов. Они, неизвестно почему, убеждены, что в субботу ночью твой отец ушел из дома, а не спал здесь. Ты можешь тоже сказать им, что их мнение нелепо?

Майоне подумал, что быстрота и ловкость этой женщины достойны похвалы: она уже сообщила сыну, что происходит и при этом подсказала ему ответ. Ричарди бросил быстрый взгляд на подростка, а после этого по-прежнему не сводил глаз с Софии.

Андреа же с откровенным презрением смотрел на отца. Настроение в гостиной явно изменилось: все напряглись в ожидании ответа.

— Мама, я спал. А ты ведь знаешь, что сон у меня крепкий. Когда я сплю, не знаю, кто есть в доме, а кого нет. Но раз ты говоришь так, значит, так и было. Я думаю, женщина замечает, спит она одна или нет. Я вам еще нужен? Если нет, пойду мыться.

Ричарди знал, что показания сына не имеют значения, потому что он несовершеннолетний. Но у него возникло впечатление, что очевидная досада сына на отца — слабое звено в той цепи, которую затягивала вокруг себя семья Капече, охраняя свой покой.

— Сколько времени ты не видел отца? — спросил он.

Эти слова прозвучали в тишине как взрыв гранаты. Андреа, который уже переступил порог комнаты, остановился и медленно повернулся в сторону Ричарди. Мать попыталась вмешаться, но комиссар остановил ее движением руки.

— Комиссар, — ответил подросток, — сейчас у меня каникулы, и я просыпаюсь поздно. Сегодня утром, когда я встал, моего отца уже не было дома. А вчера, когда я ушел спать, он еще не вернулся. Вы ведь знаете: он работает в газете и по вечерам приходит поздно. До свидания.

Сказав это, Андреа ушел.

33

«Почему ты это сделала, мама? Почему? У нас был случай отделаться от него, заставить его расплатиться за все. Мы могли навсегда стереть с наших лиц все пощечины, которые получили от него. Могли отплатить ему за беду, на которую он обрек тех, кто был его семьей.

Больше никто не шептался бы у нас за спиной. Конец стыду, конец сплетням! Мы могли бы ходить с высоко поднятой головой, потому что все знали бы, что мы жертвы.

А вместо этого ты захотела его спасти. Я не понимаю, почему. Было бы справедливо, чтобы его наконец увели и бросили в то место, которое он заслужил. Пусть бы он думал там о том, что сделал. О преступлении, которое совершил.

Он не заслужил, чтобы ему помогали. Он не заслуживает ничего. А ты все еще его любишь, даже после того, что вынесла из-за него.

Не понимаю».

Ричарди, против воли, был восхищен двусмысленностью ответа Андреа. «Какова мать, таков и сын», — подумал он. Майоне же смотрел на старшего Капече. На подвижном лице журналиста отражалось много противоречивых чувств: смущение человека, получившего удар по самолюбию, чувство вины, унижение, но вместе с ними что-то вроде гордости, последний оборонительный рубеж, где он защищал могучее чувство, пережившее предмет, на который было направлено. Раз или два он открывал рот, словно пытался вмешаться в разговор, но останавливался. Казалось, что его волей управляет рука жены, ладонь которой так интимно лежала на его колене.

Снова заговорил комиссар:

— Капече, я должен повторить вам вопрос, который уже задавал в редакции газеты. Ставлю вас в известность, что у меня лежит в кармане документ, который разрешает мне провести обыск в этой квартире. Но полагаю, вы согласитесь со мной, что для всех будет лучше обойтись без этого. Обыск — это насильственное вторжение в частную жизнь семьи. Нам не доставляет удовольствия его проводить, и я вас уверяю, что вам не понравится ему подвергаться. Мы ищем здесь только одну вещь, и поэтому я спрашиваю вас: есть ли в этом доме оружие?

Майоне наблюдал за рукой Софии: та осталась неподвижной. Капече, кажется, вернулся на землю с небес своего воспоминания: взгляд журналиста стал не таким отсутствующим. После долгих колебаний он сказал:

— Комиссар, я участвовал в войне, был офицером. Война — мерзость, это только горе и боль. Но тогда я был молод и верил в нашу родину — в ту родину, именем которой теперь оправдывают все злоупотребления. Чтобы помнить о том, что эта вера бесполезна, я сохранил свой пистолет. Но я держу его в ящике письменного стола, который запираю на ключ. Пистолет не заряжен, и патронов к нему я не имею. Другого оружия в доме нет.

— Хорошо. Посмотрим на эту реликвию.

Капече встал и пошел за пистолетом. София последовала за мужем. Она была спокойна, и на ее лице блуждала легкая улыбка, словно она показывала гостям красивый рисунок дочери. Кабинетом служила соседняя с гостиной комната, но дверь, через которую в него можно было пройти, была закрыта. Капече протянул руку к книжному шкафу и на ощупь отыскал ключ, потом прошел за письменный стол, отпер длинный выдвижной ящик в центре стола, под крышкой, вынул оттуда металлическую шкатулку без замка, открыл ее и заглянул внутрь.

Когда Капече поднял голову, его лицо было бледно, а глаза широко раскрыты от изумления.

— Его здесь нет! — воскликнул журналист. — Пистолет исчез!

Ричарди повернулся к Софии и прочел на ее лице такое же изумление, что и у ее мужа. Если они оба играли свои роли — а иначе быть не могло, — то играли они очень хорошо. Муж и жена смотрели друг на друга, и было похоже, что оба потрясены.

— Кто же мог его взять? — спросил Капече.

София поднесла ладонь ко рту и слегка покачала головой, словно не желала признать то, что видела.

— Я… не знаю. Мы не видели это оружие уже много лет. За эти годы у нас сменились четыре или пять служанок. А пистолет ведь можно продать, верно? Вероятно, одна из них его украла, а мы этого не заметили. Я могу назвать вам имена и фамилии служанок… Ни я, ни мой муж его не трогали! И в любом случае он не был заряжен: мой муж сказал вам об этом. Вы же не думаете, что… это нелепо!