Маурицио Джованни – Место каждого. Лето комиссара Ричарди (страница 44)
И действительно, на лестнице из четырех маршей, которая вела на верхний этаж, было много народу. По ней поднимались и спускались мужчины, по двое или небольшими группами. Они вели между собой легкую беседу и смеялись. Ричарди почувствовал в них воодушевление с примесью спеси и шумное, немного наигранное веселье, которые характерны для собраний, где большинство участников — мужчины. На лестничной площадке он увидел дверь, обе створки которой были открыты. За ней находилась просторная прихожая, полная людей. Одежда на них была разная — от строгих элегантных светлых костюмов и галстуков-бабочек до рабочих блуз, запачканных известью. В прихожей была еще одна дверь, немного приоткрытая, и за ней сквозь щель был виден мужчина, чистящий ружье. Он напевал любовную песню на местном диалекте.
Сначала никто не обратил внимания на Ричарди, и ему пришлось обойти четырех весельчаков, которые грубо хохотали над непристойным анекдотом. Но, едва он оказался за порогом прихожей, к комиссару подошел мужчина со свирепым выражением лица и сурово спросил его, кто он такой и чего хочет. Вокруг мгновенно наступила тишина, хотя этот человек говорил негромко.
Ричарди ясно ощутил волны вражды, которые потекли к нему от всех присутствующих, но не отвел своего взгляда от лица собеседника. Наоборот, он долго и пристально смотрел на этого человека, пока тот не опустил глаза. В нескольких местах на площадке раздался нервный кашель. Тихим, но твердым голосом он произнес:
— Я комиссар Ричарди из управления полиции. Но думаю, это вы уже знаете.
В дальнем конце комнаты от группы находившихся там людей отделился мужчина, которого Ричарди сразу узнал. Это был тот, кто угрожал ему прошлой ночью.
— Ну и что? Кто бы вы ни были, здесь вас не желают видеть, и вы не должны сюда приходить. Если один раз это сошло вам с рук, не значит, что так будет всегда. Послушайте меня: уходите на собственных ногах, так будет лучше.
Воздух в комнате словно стал тяжелым. Тишина вокруг была полнейшая, не было слышно даже чьего-нибудь дыхания. В соседней комнате человек с ружьем перестал петь, встал со своей табуретки и с угрожающим видом подошел к порогу, продолжая держать ружье в руке. Все смотрели на Ричарди. Комиссар, все это время не сводивший глаз с человека, который вначале спросил его, кто он такой, теперь медленно повернулся к своему ночному знакомому и стал смотреть на него пристальным, ничего не выражающим взглядом своих прозрачных глаз. Боевик фашистской партии сделал едва заметное движение назад и вздернул подбородок, а ладони прижал к бокам, бессознательно подражая тому, кто обеспечивал его безопасность.
— Спасибо за совет, — сказал Ричарди. — Я уйду, когда получу информацию, которая мне нужна.
— Возможно, вы меня не поняли. Вы должны уйти сейчас же, иначе мы удалим вас отсюда по-нашему, и вам даже не придется утомляться, спускаясь по лестнице.
Эта угроза была усилена движением головы, указавшим на окно. Раздался всего один нервный смешок, но он мгновенно оборвался, и презрительная улыбка на лице говорившего потускнела. Ричарди сделал вид, что ничего не слышал.
— Я должен поговорить с Этторе Муссо ди Кампарино, — сказал он.
Его собеседник сделал шаг назад, словно получил пощечину. Во всех маленьких группах зазвучало растерянное бормотание. Многие из присутствующих испуганно переглянулись.
Собеседник комиссара снова набрался мужества и шагнул вперед. Его рот вытянулся, а глаза расширились от ярости. Положив руку на плечо Ричарди, который не вынул рук из карманов, он сказал:
— А вот теперь — хватит! Я вам уже сказал, что вы должны уйти, и…
Несколько человек уже окружали их, но сзади этого угрожающего круга раздался уверенный голос:
— Спокойно, Мастроджакомо! Хватит!
Маленькая толпа расступилась, словно укротитель щелкнул перед ней хлыстом. На пороге двери, за которой был виден письменный стол, загроможденный листами бумаги, возник мужчина лет сорока, тощий, разряженный в пух и прах. Боевик сдернул свою ладонь с плеча Ричарди, словно обжегся, и со смущенным видом произнес:
— Есть быть спокойным! Но извините меня, доктор, я думал…
Тот, кто стоял в дверях, с любопытством посмотрел на Ричарди и сделал какой-то неясный жест ладонью в сторону Мастроджакомо. Тот мгновенно замолчал. Не отводя взгляда от комиссара, начальник приказал своему подчиненному:
— Пожалуйста, принеси в мой кабинет два кофе. — А потом добавил: — Пожалуйста, комиссар, будьте как дома.
И Ричарди прошел вслед за ним в его комнату.
«Как прекрасна крупноцветная роза! Цветки у нее одиночные и лишь в редких случаях объединяются в пары. Ей нужно много заботы. Я должен следить, чтобы влажность была постоянной: это очень нежное растение, и сухость мешает ему цвести. Нет ничего печальней, чем увидеть на земле засохшие листья и лепестки, свернувшиеся, сожженные жарой.
Цветы чувственны. Цветом и плотностью они похожи на человеческое тело; они бархатистые, переливаются разными оттенками. И ухаживать за ними надо как за телом любимого человека — преданно и страстно. И нужно постоянно поддерживать силу этих безмолвных чар любви — опрыскивать цветы водой и смотреть на капли, которые замирают в углублениях лепестков. Эти капли — как капли пота на губах после занятий любовью.
Сегодня ночью мне приснилось, что меня заперли на замок. Приснилось, что я далеко от моих растений, и поэтому все цветы опадают, растения умирают и уступают место прожорливым сорнякам. Если мне придется уехать, никто больше не будет за вами ухаживать, мои нежные розы; и за вами тоже, бегонии; и за вами, олеандры. Достаточно посмотреть на то, какой холодный и равнодушный уход достается гортензиям внизу во дворе, несмотря на распоряжения, которые я постоянно даю этому тупому носатому привратнику и выводку его детей. Совершенно бесполезные люди.
Если мне придется уехать, за этим домом не будет никакого ухода, и он потеряет последний остаток своей чести. Ты, мама, тоже будешь страдать из-за этого в ином мире — я в этом уверен. И все-таки я не скажу ни слова. Я не буду защищаться.
Не буду, мама, — потому, что любовь важней всего. И если я должен буду защищать кого-то, я стану защищать мою любовь. Мою любовь — первую и большую».
Начальник боевиков провел Ричарди в свой кабинет и запер дверь. В комнате был полумрак из-за полузакрытых ставней на окнах. Из мебели в ней были только письменный стол и два стула. Стены до самого потолка закрывали стеллажи. Каждая полка была заполнена папками, на которых стояли шифры из букв и цифр. Комиссар заметил напротив двери, через которую вошел, другую дверь, закрытую. На ней висел портрет Муссолини в каске.
Хозяин кабинета сел и указал комиссару на другой стул. Целую минуту этот человек пристально смотрел на Ричарди маленькими, ничего не выражавшими голубыми глазами. Потом он заговорил:
— Итак, Ричарди Луиджи-Альфредо, комиссар в мобильной бригаде полиции. Вы служите в этой должности около трех лет. Родились вы в Фортино, провинция Салерно, тридцать один год назад. И отец, и мать ваши умерли. Вы знаете, что вы странный человек? Вы несметно богаты — столько гектаров земли, которую крестьяне обрабатывают исполу, огромный доход. Но вы работаете за гроши и даже не стараетесь сделать карьеру. Я бы сказал, что вы интересный человек.
Ричарди тоже пристально смотрел на собеседника и за все время ни разу не моргнул. Произношение у начальника боевиков было северное, вероятно, лигурийское или пьемонтское. Тон — холодный и отрешенный, как у ученого, который читает лекцию.
— Вы знаете, кто я такой. Такое внимание меня трогает и даже мне льстит. Если я попрошу вас сказать мне, кто вы такой, я не потребую слишком много?
— Меня зовут Пивани, Акилле Пивани. Я… скажем так: я функционер фашистской партии и на время — гость вашего прекрасного города.
Пивани опять замолчал и стал постукивать пальцами по крышке стола. Сидел он прямо, не касаясь спиной спинки стула. На его виске дрожала мышца, словно он жевал губами, не шевеля челюстью. Немного помолчав, он спросил:
— Могу я узнать, как вы попали сюда?
Комиссар поморщился и ответил:
— Как же так? Вы знаете обо мне всё, но не знаете, о чем я только что просил вашего здоровяка?
— Знаю, знаю. — Пивани кивнул. — Я должен извиниться перед вами, хотя, поверьте мне, я тут ни при чем. Мастроджакомо… принадлежит к числу тех наших активистов, которые хотят угодить мне в определенном смысле и, согласно своей природе, иногда действуют по собственной инициативе. Они ведут себя как озорные мальчишки.
— Нет, Пивани, они не мальчишки. Они преступники. У них кровь на руках. Я говорю не о том, что случилось со мной вчера вечером, а о том, что они делают каждый день. Они чувствуют вседозволенность. И эту вседозволенность предоставляете им вы и такие как вы. Если вы не посылаете их сами, то вы по меньшей мере знаете об этом, а значит, их соучастники.
Хотя комиссар произнес это тихим свистящим полушепотом, Пивани заморгал от неожиданности, услышав такой резкий ответ. Потом он помолчал: было похоже, что он размышляет.
— Вы правы, — признал он, когда заговорил. — И я уже предупреждал людей из руководства, что такие активисты могут стать для нас проблемой. Но вы должны понять: даже высокая и благородная идея, такая, как фашизм, может стать в руках какого-нибудь идиота оружием для сведения старых личных счетов. Такое уже было в других местах, а теперь начинается и здесь. Но вы должны мне поверить: это происходит не по нашей воле. Узнавая о чем-то подобном, мы сами принимаем необходимые меры.