Маурицио Джованни – Место каждого. Лето комиссара Ричарди (страница 46)

— Я снова должен вам напомнить, Пивани, что я здесь не для того, чтобы слушать рассказ о себе. И меня не очень интересует то, как вам удается знать все обо всех. Я хочу знать лишь о Муссо — где он был и почему. И мне кажется, что никто не может ответить на этот вопрос лучше, чем вы.

Внезапно Пивани покраснел, как маленький школьник, которого застали в момент проступка. Он внезапно встал со стула и стал ходить туда-сюда, скрестив руки на груди и опустив глаза. Ричарди показалось, что жила на виске тайного инспектора стала дрожать быстрей.

— Сразу же скажу вам, Ричарди: Муссо не имеет отношения к вашему преступлению. Не сомневайтесь: это сделал не он. Но я понимаю, что вам будет недостаточно моего слова и вы будете продолжать свое расследование, невзирая на лица. Я прав?

— Вы знаете, что правы. И знаете также, что, раз я пришел сюда и спросил о Муссо именно у вас, я знаю наверняка, что вы можете мне ответить. И что вы мне ответите.

Пивани остановился, опустил обе свои ладони на крышку стола и вонзил взгляд в лицо комиссара.

— Есть и другая возможность, Ричарди, — процедил он сквозь зубы. — Я могу вернуть сюда Мастроджакомо и велеть ему закончить работу, начатую вчера вечером.

Наступила тяжелая тишина. Было похоже, что Ричарди всерьез размышлял об этой возможности. Наконец он кивнул и ответил:

— Нет, Пивани. Этого вы не можете сделать. Сейчас я объясню вам, почему: мой сотрудник, бригадир Майоне, знает, что я здесь, хотя и не знает, почему. Увидев, что я не вернулся, он пойдет меня искать. А кроме того, извините меня за то, что я это говорю, но, мне кажется, вы не способны на такое. Не знаю, оскорбление это или похвала с точки зрения ваших сторонников, но у меня сложилось мнение, что насилие вызывает у вас ужас.

После долгого удивленного молчания Пивани печально покачал головой.

— Вы правы, — признался он. — И я тоже был прав, когда, читая ваше личное дело, решил, что вы умны. Я знаю, что вы не сказали Майоне, куда пошли, потому что этим подвергли бы его опасности. Я вижу это и по его отсутствию: он не последовал за вами даже на расстоянии. Иначе он пришел бы ко мне не позже чем через минуту после вас. Но насилие вызывает у меня омерзение, это верно. Не оно — подлинное лицо нашего учения, но чем дальше мы идем по нашему пути, тем тверже люди верят, что фашизм — это насилие.

Ричарди ждал.

— Поэтому сейчас вы, наконец, ответите мне.

Пивани рухнул на стул.

— Да, — сказал он. — Отвечу потому, что не могу допустить, чтобы репутация этого выдающегося человека была запятнана. И чтобы было опорочено его имя, самое дорогое для него, что есть на свете, хотя он его отвергает. Отвечу потому, что был бы не в силах смотреть, как он, чтобы защитить меня, идет на каторгу за то, чего не делал. Я вам отвечу, потому что я его люблю.

Капече, стоя на балконе и опираясь о его перила, думал о том, что продолжает любить Адриану. Пусть он больше никогда ее не увидит, но он ее любит. Он любит Адриану в своих воспоминаниях, словно сжимает ее в объятиях и танцует медленное танго, полное печали и отчаяния.

Он не мог объяснить себе самому то, что произошло. Последние дни казались ему бесконечным бредовым кошмаром из числа тех, которые заставляют человека стонать во сне, а исчезают лишь через много минут после пробуждения, оставив после себя, как след, тоску и чувство одиночества. Это невозможно (казалось ему) — броситься в ад жизни, обречь себя на муки в этой преисподней, где нет покоя.

Он подумал, но не всерьез, что мог бы перелезть через перила и попытаться соединиться с Адрианой в последнем безумном полете. Каким нужно быть, чтобы сделать такое — необыкновенно смелым или необыкновенно трусливым? — спросил он себя. И ответил себе, что, какое бы из этих двух свойств ни было нужно, у него нет ни того, ни другого.

В пятнадцати метрах под собой он увидел своего сына Андреа, который выходил из подъезда и поворачивал за угол. Андреа уже мужчина: он видел ненависть во взгляде, которым сын смотрел на него перед двумя полицейскими. Он слышал холодную умную иронию в словах, которые произнес сын, не отвечая на вопрос Ричарди. И вздрогнул то ли от гордости, то ли от страха. Андреа никогда не простит ему то, что он сделал, да он и сам не простит себя.

В сотый раз за этот час Капече спросил себя, что он скажет жене, когда вернется. И в сотый раз задал себе вопрос: что стало с пистолетом?

Теперь в комнате было темно. Только конус света, падавшего от лампы, освещал письменный стол, за которым в противоположных концах сидели один напротив другого Ричарди и Пивани. Из-за запертой двери до них долетали несколько тихих голосов: фашисты задавали друг другу вопросы, пытаясь понять, что происходит в святилище, куда они сами входили неохотно и откуда старались выйти как можно быстрее. Пивани смотрел перед собой невидящим взглядом, вспоминая прошлое. Когда он набрался решимости и заговорил, его голос был тихим и не выражал никаких чувств.

— Мы познакомились в театре Сан-Карло. Я тогда только что приехал сюда, и глава городской партийной организации захотел сразу же показать мне самых видных людей города. Мне не нравится появляться на публике: в моем положении это неудобно. Но в Сан-Карло я пошел. Мы представились друг другу — «Этторе» и «Акилле», и оба невольно рассмеялись: это же значит «Гектор» и «Ахилл»! Он сказал мне: значит, нам будет трудно стать друзьями. А вышло наоборот. Партия не терпит таких, как мы. Мы для нее выродки, хуже преступников. Я всегда знал, что я такой, но никогда, никогда не показывал этого. Я даже женат — на девушке из моего родного края, которая не выдаст мою тайну, чтобы не потерять деньги и положение в обществе. У нас народ тоже голодает. Вы об этом знаете, комиссар? Очень сильно голодает. Люди уезжают из Генуи в Америку. Партии нужно, чтобы мужчина был женат, если он хочет сделать карьеру. Но детей не купишь, если Бог не дает их тебе. Я никогда их не имел… Я ни разу… ничего не сделал. Когда я был мальчиком, один ученик, старше меня, хотел сделать мне плохо, а вместо того дал мне понять, кто я такой. Я ни с кем не делился этим знанием, пока не встретил Этторе.

Слушая его, Ричарди узнавал движения любви — больного ползучего растения, которое умеет найти самые коварные пути, чтобы вползти в мечты человека еще до того, как заберется под его кожу. Комиссар подумал об Энрике и задал себе странный вопрос: «Увижу ли я еще когда-нибудь, как она вышивает?»

— Разумееется, мы ничего не сказали друг другу. Но поверьте мне, комиссар: в то мгновение, когда наши взгляды встретились, мы узнали друг друга. Сколько раз потом мы вспоминали это мгновение! Даже если я проживу сто лет, оно останется самым важным в моей жизни. Сколько раз я пытался, сколько раз мы пробовали остановить это проклятое чувство. Мы целую ночь болтали о пустяках, но наши рты говорили об одном, а души и сердца — совсем о другом. Однажды мы гуляли вместе много часов подряд в жуткий холод. Хотя я родом с севера, мне никогда еще не было так холодно, как здесь. Мы прощались уже на рассвете, перед воротами его дома. И вдруг я поцеловал его — сам не знаю, как и почему. Он заперся в доме и больше не хотел меня видеть. Я, который всегда избегал появляться на публике, теперь не пропускал ни одного праздника, ни одного спектакля, ни одной симфонии, желая встретить его, — и не встречал. И однажды ночью, во время ливня, он встал передо мной у этого стола, там, где вы сейчас сидите, мокрый, как бродячий пес. Его глаза блестели как от лихорадки, губы дрожали. Он был прекрасен и полон отчаяния.

Пивани замолчал. Из его глаз текли крупные слезы, но голос оставался спокойным, словно он диктовал доклад. Через какое-то время он заговорил снова и теперь уже гордо смотрел на комиссара.

— Итак, — сказал он, — на ваш вопрос я вам отвечаю, что Этторе Муссо ди Кампарино в ночь с двадцать второго на двадцать третье был здесь, у меня. И занимался со мной любовью, а потом плакал от отчаяния вместе со мной. Мы спрашивали себя: что будет с нами, ведь в мире, в создании которого мы оба участвуем, нет места таким, как мы, и никогда не будет.

36

Вышла наружу история о тайных встречах и письмах, сожженных после прочтения, о поцелуях украдкой и скрываемых слезах. Комиссар Ричарди привык слушать чужие исповеди и смотреть на отчаяние, порожденное одиночеством. Ему было странно слышать о любви в этой душной комнате, среди нависавших над ним папок с делами, в полумраке, где пахло дымом, чернилами и пылью и жара не давала покоя.

Любовь, о которой рассказывал Акилле, была лишена надежды и не имела будущего, она угрожала опасностью и таилась в темноте. Но, несмотря на все это, упрямо не желала умирать и выживала после всех разумных попыток покончить с ней. Сто раз эти двое расставались, в очередной раз обещая друг другу больше никогда не видеться, и сто один раз снова терпели поражение и лихорадочно искали друг друга, как человек, страдающий от зависимости, ищет ее удовлетворения. Вспоминая об этой боли, Пивани заламывал руки, глядя в темноту, но его тихий голос звучал твердо.

Возможно, кто-то из работавших в отделении партии имел нескромные подозрения по поводу слишком близкой дружбы партийного иерарха и молодого философа. Но страх перед тайной полицией был так силен, что никто не смел о них злословить: сплетнику пришлось бы заплатить за это очень, очень дорого. Репрессивные списки, тюрьма, запрет на работу были всегда наготове. Гораздо легче было приспосабливаться к существующему положению вещей и угождать опасному маленькому человеку с севера, обладателю тайной власти, которому звонили по телефону из Рима первые лица партии, который часто отдавал сухим тоном не подлежащие отмене приказы. И вот, когда Этторе два дня назад рассказал Акилле о допросе, который устроил ему Ричарди, и о своей тревоге, Мастроджакомо, приносивший кофе в кабинет Пивани, запомнил фамилию комиссара. Когда потом привратник рассказал боевику, что комиссар спрашивал его о том, кто бывает по ночам в отделении партии, Мастроджакомо по собственной воле решил вмешаться в это дело, чтобы заслужить благодарность начальника.