Маурицио Джованни – Место каждого. Лето комиссара Ричарди (страница 26)

При мысли о муже она улыбнулась: после стольких прожитых с ним лет ей по-прежнему всегда было приятно думать о нем — может быть, теперь даже приятней, чем раньше. Вытирая пот со лба, она спросила себя: как могла даже из-за ужасного горя, в котором жила эти последние годы, забыть, до чего сильно любит своего мужчину и насколько вся ее жизнь зависит от него. Она подумала, что, пренебрегая любимым, могла потерять его, и ощутила укол острой боли. Сколько женщин захотели бы его, такого красивого и доброго!

Она ласково провела рукой по рубашке, расправляя ладонью последнюю складку под воротником, и подумала: «Я жена! Глядите на него, но не трогайте, иначе я вам выцарапаю глаза!»

Он осознал, что кто-то настойчиво стучится в дверь. Сообразил, что уснул за письменным столом — лицо на руке, полупустая бутылка ликера перед глазами. Всплывая на поверхность жизни из туманной глубины сна, попытался вспомнить, что произошло. И вспомнил.

Воспоминание залило его как волна, и вернулась жгучая боль, от которой он избавился, напившись. Он был один, в своем кабинете, в здании газеты. Он слышал шум в редакции: там писали новости для номера газеты за новый, рождающийся сейчас день. Обычно это его утешало и ободряло, но сейчас он не чувствовал никакого утешения. «Теперь ничто никогда меня не утешит», — думал Марио Капече. Он потерял навсегда все, что имело для него значение, — любовь своей жизни. И хуже всего было то, что он потерял ее по собственной вине.

Неизвестная рука продолжала стучать в створку двери рядом с косяком. От этого стука у Марио раскалывалась голова.

— Входите, черт вас побери! — крикнул он.

Ручка на двери зашевелилась: кто-то пробовал ее открыть. Марио вспомнил, что запер дверь на ключ, встал и пошел ее отпирать, чувствуя острую боль в висках. «Может быть, я умру, — подумал он. — Лопнет вена, и конец. И может быть, то, что говорят священники, — правда, и я снова увижу тебя, любимая».

За дверью стоял его заместитель Артуро Доминичи. Лицо Артуро выражало озабоченность и тревогу.

— Марио, ты хорошо себя чувствуешь? Никто тебя не нашел. Ты снова спал здесь?

Капече нетерпеливо шевельнул рукой и ответил:

— Да! Я никуда не уходил! Чего ты хочешь? Что еще случилось?

Артуро бросил быстрый взгляд через плечо и тихо сказал:

— Пришли два человека… из полиции, из мобильной бригады. Один в форме, второй в штатском. Они ищут тебя.

Марио устало улыбнулся:

— Наконец-то! Долго же они не приходили: прошло почти два дня. Впусти их.

— Ты хочешь, чтобы я тоже присутствовал — ну, как свидетель?

Капече пристально посмотрел на друга. Он был очень благодарен Доминичи за это предложение, потому что знал: Артуро тоже считает его виновным в смерти Адрианы.

— Нет, Артуро, — ответил он. — Этого не нужно. Если понадобится, я тебя позову. Спасибо.

Ричарди и Майоне вошли в кабинет Капече как раз в тот момент, когда он открывал окно. В комнате было горячо, как в печи, и воняло затхлостью и ликером, будто в винном погребе. Полицейские представились журналисту и сели на стулья, которые он им указал. Майоне спросил у него имя, фамилию и место рождения. Капече произнес их не совсем четким голосом. Его глаза были полузакрыты из-за мигрени.

Капече был невысокого роста, но выражение лица придавало ему внушительности. На этом лице отражались чистосердечие и открытость внешнему миру. Его очень уважали за профессиональное мастерство. Капече не проявлял снисхождения к властям: иногда он критиковал их, а иногда хвалил, в зависимости от случая и всегда искренне. За это его многие высоко ценили, но фанатики считали его своим врагом. Его слабым местом была связь с Адрианой. Эту любовь его противники обратили против него как оружие и сделали препятствием для его карьеры.

Но человек, которого увидели перед собой Ричарди и Майоне, заметно отличался от того, кем Марио Капече был еще недавно. На щеках трехдневная щетина, галстук развязался, рубашка наполовину вылезла из брюк, пристегнута только одна подтяжка, жилет распахнут. Все это были признаки подавленности и упадка сил. Однако он взглянул на полицейских насмешливо и произнес:

— Значит, вы комиссар Ричарди. Одинокий сокол в управлении полиции, человек, который не хочет делать карьеру. Безжалостный охотник на преступников. Знаете, я ведь следил за вашей жизнью. У вас интересная судьба. Вас боятся и ваши начальники, и ваши подчиненные. Говорят, что вы приносите несчастье.

Майоне хотел что-то ответить, но Ричарди остановил его движением руки и заговорил сам:

— Интересная информация. Но, к несчастью, сегодня мы здесь, чтобы говорить не обо мне, а о вас, Капече. И в первую очередь о смерти женщины, которую вы, как говорят, хорошо знали. Это верно?

Капече вскочил, словно подброшенный пружиной. Его глаза налились кровью.

— Вы сказали: смерть женщины. И что я ее хорошо знал. Берегитесь, Ричарди! Никогда больше не говорите со мной в таком тоне! Никогда! У этой женщины есть… было имя. Ее звали Адриана Муссо, герцогиня ди Кампарино. И я не просто знал — я ее любил. Вам, унылому одинокому полицейскому, этого не понять. Но я ее любил.

Майоне не собирался терпеть подобный тон, что бы ни велел ему Ричарди. Он встал со стула. Возвышаясь над Капече благодаря своему большому росту, бригадир наклонился к журналисту и оперся ладонями о письменный стол.

— Слушайте, Капече! Если вы еще раз попытаетесь так говорить с комиссаром, умерла эта женщина или нет, я дам вам такую пощечину, что вы сразу протрезвеете! Уважайте нас, и мы будем уважать вас. В противном случае мы продолжим наш разговор в управлении, и тем хуже будет для вас и ваших детей, если их отец окажется в тюрьме. Вы хорошо меня поняли?

Следующие полминуты прошли в борьбе: Капече и Майоне не мигая смотрели в глаза друг другу. Ричарди в это время наблюдал за журналистом и пытался понять, чем обусловлен его гнев — тяжелым характером или отчаянием. Комиссар счел верным первый ответ, но с оговорками.

В конце концов журналист сел, а затем и бригадир опустился на свой стул. И вот неожиданность: Капече улыбнулся.

— Я вижу, у вас твердый характер! — сказал он. — И мужества вам не занимать. Вы не из тех, кто храбры только вчетвером или впятером. Хорошо, будем уважать друг друга. Отвечаю вам: да, я ее знал. И я ее не убивал. Хотя она умерла по моей вине, и этого я себе никогда не прощу.

Ричарди попытался выяснить подробности:

— Как это — по вашей вине?

Капече горько улыбнулся, глядя перед собой как в пустоту.

— Я полагаю, вам уже известно, что в субботу вечером мы с ней поспорили в Салоне Маргерита. Я не сомневаюсь, что вам сказал об этом ваш бездарный шеф Гарцо, заместитель начальника управления. Он был там, я помню. У него был такой дурацкий вид! Это была обычная ссора влюбленных. Но я, проклятый идиот, ушел и позволил ей вернуться домой без меня. Она возвращалась одна или попросила кого-то проводить ее. Это мог быть кто угодно: она была по природе человеком инстинктов. И этим я ее убил.

Произнося эти слова, Капече незаметно для себя заплакал. Слезы лились из его глаз непрерывно и беззвучно, словно струи крови. Майоне, которому понравилось, что журналист назвал Гарцо бездарным, подал ему носовой платок.

— А куда вы пошли потом? — снова заговорил Ричарди.

— Пошел пить. Сначала я пил в «Чирколо дель Унионе», потом в каком-то погребке, после этого перешел в другой погребок и закончил в ресторане на вокзале: он дольше всех оставался открытым. Никто не может этого подтвердить. И мне все равно, верите вы мне или нет.

21

Ты одна на кухне. Ты ждешь. И знаешь, что он может больше не вернуться. Ты учла и это.

С тех пор, как увидела, что он дал ей пощечину, ты знаешь, что он ушел один. Ты знаешь, куда он отправился и что там делал. И знаешь, что согласно логике он первый, кого заподозрят.

Бурлит вода в кастрюле. Жарко, очень жарко. На лбу, над верхней губой образуются крупные капли пота, и ты вытираешь их носовым платком раньше, чем они успевают скатиться вниз и испортить тебе макияж.

Ты оделась как обычно: ты хочешь, чтобы он увидел тебя опрятной в случае, если вернется. В случае, если его отпустят. А если нет, он сам этого желал, сам этого искал. Будет естественно, если он так кончит — ты всегда это знала.

Поэтому сейчас ты сидишь и ждешь. Это ожидание — не первое: много других ночей ты притворялась, что спишь, а на самом деле напрасно напрягала слух в надежде услышать, как поворачивается ключ в замке. Много раз ты час за часом молилась, надеясь на возвращение, которого не было. Но это ожидание не такое, как те.

Оно другое, потому что, вернется он или нет, сегодня наступил новый день.

Ричарди нарушил молчание, наступившее после вызывающего утверждения журналиста.

— Почему вы поссорились?

— Я уже сказал вам почему, — улыбнулся Капече. — Это была ссора влюбленных. Из-за ревности. Вы знаете, что такое ревность, комиссар? Полагаю, нет. Вы ведь известны своим одиночеством, верно? У вас нет ни жены, ни невесты. Думаю, нет и друзей. Да, конечно, вы мне уже сказали, что мы сейчас говорим не о вас. Я говорил вам о ревности. Ревность — чудовище с зелеными глазами, пожирающее того, кто его породил. Это написал один английский поэт — тот, кого нам скоро уже не позволят читать. Что ревность — чудовище, это верно. Но что ее порождает тот, кто ее испытывает, — неверно. Адриана была красива, очень красива. О ее красоте трудно судить по фотографиям, которые вы могли видеть, и даже по тем жалким остаткам ее тела, которые вы обнаружили. Я не хочу знать, что с ней сделали; не рассказывайте мне, как она выглядела. Я знаю про выстрел из пистолета. И больше ничего не хочу знать.