Маурицио Джованни – Место каждого. Лето комиссара Ричарди (страница 23)

Будет ждать потому, что знает и уверена: для Луиджи-Альфредо Ричарди существует только она. Он должен лишь понять это и решиться заговорить.

Она ждала, пока отец освободится от толстой синьоры, которая никак не могла решить, каким фруктом из ткани украсить свою шляпку, когда колокольчик над дверью звякнул, объявляя о появлении в магазине Себастьяно Фьоре.

Ричарди подошел к «Гамбринусу» в настроении значительно худшем, чем за несколько минут до этого, когда он расстался с возвращавшимся в управление Майоне. И вот по какой причине.

Комиссар проходил последний отрезок улицы, между улицей Толедо и площадью Триеста и Тренто, и тут из двери одного магазина выскочил тот, кто был причиной его бессонной ночи. Точнее, этот человек был лишь одним из предметов его мыслей, не главным. И все же он занимал важное место в этих мыслях. Короче говоря, комиссара неожиданно толкнул, выбегая на улицу, тот молодой мужчина, которого Ричарди накануне вечером видел шепчущим что-то на ухо Энрике: он прощался с невидимой для комиссара мамой и поэтому глядел назад, внутрь магазина.

Этот человек был высоким — выше, чем казался комиссару издалека, — и тяжелым. От толчка он едва не потерял равновесие. Он скользнул взглядом по лицу Ричарди, торопливо сказал «извините» и почувствовал на себе холодный, ничего не выражающий взгляд, который его внимательно изучал. Снова извинился, на этот раз с некоторым беспокойством, и вошел в соседний магазин.

Тиски за желудком немедленно дали о себе знать дикой мучительной болью. Комиссару молодой человек показался очень красивым, спортивным и хорошо одетым. Ричарди, которого профессия научила улавливать даже самые незаметные подробности, заметил шелковую рубашку, двухцветные ботинки с отверстиями в носах, золотой зажим для галстука и запах одеколона. От его взгляда не ускользнули даже гардения в петлице и соломенная шляпа. Комиссар смог бы без труда составить словесное описание этого мужчины.

Самым неприятным было ощущение своей катастрофической неполноценности: Ричарди понимал, что, с точки зрения любой женщины, этот мужчина в сто раз лучше, чем он. Он впервые мысленно взглянул на себя со стороны. Худой, грустный, плохо одет, без шляпы, ботинки в пыли из-за привычки много ходить пешком, старомодный узкий галстук, поношенный и без зажима.

Ричарди рассердился на себя за то, что думает об этом мужчине как о сопернике в любви. У него не было никакого намерения вступать в это состязание, тем более что он хорошо знал: его победа принесла бы той, кто стала бы его спутницей жизни, только боль. Она разделила бы с ним тяжесть его проклятия. Поэтому ничего плохого не случилось, подумал он. Будет лучше для всех, если Энрика найдет себе мужчину красивого, богатого и ласкового, который обязательно сделает ее счастливой.

Разумеется, эта мысль нисколько его не утешила. И в прохладный зал «Гамбринуса» Ричарди вошел полный отчаяния.

А Ливия, ожидавшая его за тщательно выбранным столиком, была полна надежды. В первую очередь она надеялась, что Ричарди придет сюда и не слишком опоздает: мужчины, желавшие составить ей компанию, становились слишком назойливыми. Когда она решила закурить, чтобы ожидание казалось не таким долгим, перед ней мгновенно зажглись пять огоньков — как свечи перед святым образом. Самым настойчивым был мужчина, одетый во все белое, который упорно и пристально смотрел на Ливию и был убежден в своей неотразимости. Тогда она, уже не раз попадавшая в такие ситуации, стала столь же пристально смотреть на него. Наконец, он встал, подошел к ней и спросил:

— Могу я сесть рядом с вами?

— Ни в коем случае! — тут же с готовностью ответила Ливия.

Мужчина остолбенел. Ему нечасто случалось видеть, чтобы такая красивая женщина сидела одна в общественном месте, и случай был слишком заманчивый. Кроме того, он не хотел погубить мгновенным отступлением свою репутацию сердцееда, которую заслужил долгим честным трудом. Поэтому он начал настаивать:

— Синьора, вы слишком красивы, чтобы оставаться в одиночестве. Я не могу позволить вам этого. Поэтому я все же сяду рядом с вами, надеюсь, вы не сочтете меня слишком дерзким.

Ливия смотрела на дверь: она увидела входившего в зал Ричарди.

На ее лице вспыхнула сияющая улыбка, и она ответила, продолжая смотреть на комиссара:

— Не думаю, что это будет удобно для вас: пришел тот, кого я ждала.

Себастьяно Фьоре, поправляя галстук, вошел в магазин Коломбо. Его еще немного тревожил странный взгляд, которым ощупал его незнакомец. «В чем дело? Я же только чуть-чуть задел его», — подумал Себастьяно. Однако его ум не имел склонности долго задерживаться на одной мысли, и благодаря этому на лицо Себастьяно скоро вернулась та открытая и радостная улыбка, которая была на нем до предыдущей минуты.

Когда мать заставляла его идти на ужин к семье Коломбо, Себастьяно сначала сопротивлялся: он уже договорился провести вечер с друзьями в ресторане «Скольо ди Фризио». Но когда мать вбивает себе что-то в голову, приходится ее слушаться, иначе у него начнутся денежные затруднения — тем более теперь, когда ему не повезло в картах и у него было несколько долгов, более крупных, чем обычно. Поэтому он решил принести этот вечер в жертву на алтарь необходимости.

Вечер у Коломбо, к его удивлению, принес ему приятную неожиданность: девушка, с которой он должен был познакомиться, была вполне милой, у нее были длинные ноги и красивая улыбка, которая, правда, редко появлялась на лице. Конечно, она одевалась так, словно ей пятьдесят лет, и он не ослепил ее своими достоинствами, хотя был бы должен. Но возможно, это было хорошо для его планов. Стратегия Себастьяно была такой — продолжать спокойно жить за спиной богатых родителей, нисколько не меняя свои привычки и продолжая бывать там же, где бывал теперь.

Но чтобы так жить, он должен был, хотя бы формально, помогать матери осуществлять ее честолюбивые замыслы. А что могло быть лучше для этого, чем стать женихом такой девушки, как эта синьорина Коломбо, — скромной, молчаливой и не слишком склонной вмешиваться в чужую жизнь. Мать будет довольна, по-прежнему станет помогать ему деньгами. Она даже станет давать больше денег, потому что быть женихом — значит тратиться на подарки, цветы и все такое. Идея о том, чтобы объединить магазины, казалась ему очень интересной с коммерческой точки зрения: в первую очередь потому, что он мог бы доверить управление магазином жене, а сам жить, как жил всегда — не работая.

По этой причине, увидев, как эта девушка вошла в магазин своего отца, он сразу же причесался и помчался вслед за ней, чтобы найти случай угостить ее чашкой кофе.

Поведет он ее, разумеется, в «Гамбринус».

Ричарди изменил свои привычки, хотя и незначительно. Уже месяц он сидел в «Гамбринусе» не внутри, за своим обычным столиком, откуда видел через стекло улицу Кьяйя, а снаружи, под тентом.

Причиной перемены было не наступление свирепой жары. Месяц назад обманутый муж решил отомстить за себя и убил любовника своей жены выстрелом из пистолета в голову. Невезучий любовник, молодой адвокат, в момент своего безвременного ухода из этого мира сидел с газетой в руке перед чашкой кофе за столиком, соседним с тем, который Ричарди обычно выбирал для своего ежедневного быстрого обеда. Комиссар не участвовал в осмотре места преступления, но это не мешало ему ясно и четко видеть убитого, который продолжал читать газету. Половина лица адвоката превратилась в месиво из крови и обломков костей, но он повторял: «Когда она, наконец, отделается от своего рогоносца и придет?»

Но именно так называемый рогоносец отделался от него, и навсегда, а теперь думает о верности и мести в какой-нибудь темной камере.

При виде этого призрака у Ричарди пропадал аппетит; поэтому комиссар перебрался наружу, что ему, не любившему менять свои привычки, было неприятно. Но в этот день все столики на тротуаре были заняты, он был вынужден снова войти в маленький зал «Гамбринуса». Комиссар надеялся, что столик мертвеца не будет единственным свободным: он не хотел ничьего общества и еще меньше хотел слушать такой однообразный разговор.

Уже на пороге он почувствовал запах знакомых духов. Память чувств оказалась быстрей памяти ума: ощутив этот экзотический пряный запах, Ричарди мысленно увидел перед собой гибкую фигуру, ясные глаза и кошачью походку Ливии еще до того, как подумал об этой женщине. Он огляделся и увидел ее. Она сидела в углу, противоположном тому, где сидел мертвец, и так же, как мертвец, ждала того, кто должен прийти. Рядом с ней стоял мужчина в белом, который держал руку на спинке кресла, как близкий знакомый.

Ричарди хватило одного взгляда, чтобы понять, что происходит. Поза и поведение мужчины сразу подсказали комиссару, что речь идет о навязчивом и непрошеном ухаживании. Ливия смотрела не на своего соседа, а на него самого и улыбалась ему сияющей улыбкой, без слов прося о помощи. Он мгновенно подошел к столу и еще до того, как смог заговорить, услышал голос Ливии, гармоничный и музыкальный, каким он его помнил.

— Посмотрите сюда: вот тот, кого я ждала. Я здесь ради него, только ради него.

«Это какой-то абсурд, сюрреализм», — думала Энрика, идя вместе с Себастьяно в «Гамбринус». Она пришла в магазин для того, чтобы ясно и недвусмысленно сказать отцу, что не хочет больше видеть младшего Фьоре, а вместо этого идет с ним пить кофе, как невеста на первом свидании с женихом.