Маурицио Джованни – Место каждого. Лето комиссара Ричарди (страница 22)

И вот она идет сюда. Ее обычно ласковое лицо хмурится. «По какой причине все на меня нападают?» — спросил себя Джулио, вздохнул и приготовился к бою.

Вернувшись из особняка Кампарино, Ричарди и Майоне еще были в плохом настроении. Но по крайней мере работа отвлекла их от мыслей о собственных бедах. Беседы с герцогом и его сыном не только ничего не прояснили в обстоятельствах дела, но, наоборот, породили новые сомнения. Было похоже, что Майоне озадачен этим больше своего начальника.

— Что вы об этом думаете, комиссар? У герцога, несомненно, не хватило бы сил сломать кому-то пару ребер. Может быть, он не в силах даже встать с постели. Но вы заметили, что экономка слушается его как собака? А у нее-то сила есть.

Ричарди шел рядом, погруженный в свои мысли.

— Да, ты прав, — ответил он наконец. — И еще вот что: с герцогом она стояла рядом все время, а к Этторе даже не вошла, остановилась перед дверью. И мне кажется, что в его комнате большой беспорядок, хотя весь остальной особняк чист и вещи везде аккуратно расставлены. Нужно бы понять, как относятся друг к другу Этторе и экономка.

— И как относятся друг к другу отец и сын, тоже надо понять, комиссар. Например, мне кажется важным, что молодой человек не хочет, чтобы его называли «герцог». А отец, когда вы его спросили, тоже ответил: «Да, у меня есть сын» — и точка, больше ничего. Мне это кажется любопытным.

— Да, ты прав: это тоже странно. Нечего сказать — единая семья. Объединенная ненавистью.

Майоне по-прежнему плохо понимал то, что увидел.

— Но зачем герцогу или его сыну вдруг, через десять лет, убивать герцогиню? Теперь-то ситуация выглядела так: каждый занимался своими делами. Герцогиня крутила любовь с журналистом, Этторе ухаживал за растениями, а герцог умирал в своей кровати.

Ричарди столько всего видел, что не верил в существование прочных, сложившихся надолго ситуаций.

— А разве тебе не случалось видеть, как положение дел внезапно меняется? Человек всегда терпел что-то и вдруг перестает терпеть. Из-за слова или фразы. Может быть, из-за жары. Из-за какой-то вещи, например драгоценности. И вот он теряет голову, хватается за пистолет и стреляет.

— Потом безумие проходит, человек приходит в себя и пытается вернуть вещи на их места, пользуясь тем, что знает дом и может расставить все так, как было. Кстати, комиссар! Если я верно понял, говоря про драгоценность, вы думали про следы на руке герцогини, верно? Я помню, что сказал доктор Модо: один палец вывихнут, другой, на той же руке, оцарапан. И обратил внимание, что вы спросили герцога о кольце. Я хотел вам сказать, что у женщины на портрете в комнате сына герцога было кольцо на руке. Я думаю, что эта женщина — покойная первая герцогиня: у нее такой же нос, как у сына герцога. И что именно это кольцо исчезло.

Ричарди слегка улыбнулся.

— От тебя ничто не ускользнет, даже в жару и при голоде, верно? Единственное, что мне кажется странным, — это тишина. Если была борьба, на которую указывают повреждения трупа, то была и ссора, раз убийца накрыл лицо герцогини подушкой, чтобы не было криков. Как же никто, ни в особняке, ни снаружи, ничего не услышал? Ведь была ночь.

Майоне покачал головой и улыбнулся.

— Комиссар, вы недооцениваете праздники наших кварталов. Сразу видно, что вы не из Неаполя. Мы, местные, чтобы немного развлечься, поступаем так: поем, пляшем и шумим до рассвета. Настоящий переполох! Поверьте мне, в это время не слышно, что происходит на расстоянии километра вокруг праздника. А праздник в Санта-Мария ла Нова знаменит. Во время него разжигают костер из старых досок и устраивают что-то вроде соревнования в танце: пляшут тарантеллу, и кто остановится, тот проигрывает. Девчонки много месяцев мастерят себе наряды для этого танца. Вы должны мне поверить: в прихожей герцогини могли бы спеть весь третий акт «Травиаты», и никто бы не услышал пения, разве что в соседней комнате.

Ричарди эти слова не убедили.

— Хорошо, слышать никто ничего не слышал. Но войти в особняк и выйти из него совсем не просто. Праздник отмечали перед самыми воротами. Как получилось, что никто ничего не увидел? Разве такое возможно? Я не думаю, что убийца переоделся танцовщицей тарантеллы. И еще мне непонятно вот что: часть признаков указывает на умышленное преступление, а другая часть — на внезапную ссору.

Майоне вытер пот со лба и пожал плечами.

— Вовсе не обязательно, комиссар, чтобы убийцу кто-то видел. Если он передвигался быстро, то мог выйти и войти незамеченным. Семья Шарра, разумеется, как обычно, грызла семечки посреди праздника, а ворота были открыты. Однако нужно учесть и другую возможность: убийца мог войти вместе с герцогиней. Мы еще не выслушали «ее Марио», верно? А судя по тому, что мы узнали, Капече был своим человеком в доме.

— Ты прав: ничего нельзя сказать, пока мы не выслушаем Капече. Сегодня в конце дня мы пойдем в «Рому» и поговорим с ним. Журналисты работают по вечерам, сейчас там может никого не быть. Что касается меня, я сейчас пойду в «Гамбринус» и съем там слойку. А ты как, все еще изображаешь из себя факира? Смотри, не закончи жизнь как тот знаменитый осел, который умер, когда, наконец, научился обходиться без еды.

Майоне сердито фыркнул.

— Да, насмехайтесь надо мной, комиссар! — заявил он. — Чем меньше я ем, тем больше потею и тем тесней мне становится куртка. Как-нибудь на днях я сниму себя с этого крюка — с утра запрусь в какой-нибудь траттории, и вы увидите, что будет дальше. Идите, куда желаете, поступайте, как вам удобно, а я буду ждать вас в управлении.

Пойду туда и дам работу нашим лентяям. До встречи.

Возле площади Карита Ливия отпустила извозчика: она хотела немного пройтись и насладиться этим городом.

Поездка в коляске, хотя и была короткой, придала молодой женщине бодрости. Ливия подняла вуаль. Воздух был полон запахов моря и цветов, и его прикосновение к лицу казалось неожиданным драгоценным удовольствием. Было очень жарко, но Ливия не страдала от этого: она так долго ждала этого утра, что не хотела портить его себе мыслями о климате. Если не случится чего-то непредвиденного, она скоро увидит того, ради кого вернулась в этот город.

Молодая женщина не хотела рисковать и точно рассчитала время. Она должна прийти в «Гамбринус» раньше того времени, когда Ричарди приходит туда быстро и в одиночестве есть свой обед. «Сегодня он будет обедать не один, хотя и не ожидает этого», — подумала она. Улица была такой, какой она ее помнила, — широкой и полной народу. Несколько смуглых детей в лохмотьях столпились вокруг Ливии и стали просить у нее денег. Она засмеялась, вынула из кошелька несколько мелких монет и бросила их далеко. Они полетели, как брызги водопада, звеня и сверкая на солнце. Уличные сорванцы с криком бросились к ним, как стая рыбок к куску хлеба.

В пути эта красивая элегантная женщина привлекла внимание по меньшей мере четырех мужчин. Они присвистывали от восторга и делали ей восторженные комплименты. Ливия привыкла быть в центре мужского внимания, но откровенность их ухаживаний, характерная для неаполитанцев, ее позабавила. Женщины, которых она видела на улице, ей тоже понравились: все они были одеты строго и элегантно, даже не слишком богатые старались выглядеть приятно.

Разумеется, такими были не все. Например, уже около площади Триеста и Тренто Ливия увидела высокую девушку в очках (оправа у очков была черепаховая). Девушка перешла улицу впереди Ливии; шагала она быстро, легкой изящной походкой. Ливия подумала, что у этой девицы движения изящные от природы. И фигура у нее красивая: об этом можно догадаться по длинным ногам. А она, вместо того, чтобы подчеркивать свои достоинства, наоборот, прячет их под старомодной одеждой и старушечьими украшениями. А главное — уничтожает их мрачным выражением лица. Хмурость ей не идет. Ливия предположила, что у девушки есть какая-то причина для беспокойства.

А ей самой беспокоиться не о чем. Ливия чувствовала себя счастливой и была в ладу со всем миром. Она улыбнулась солнцу и подошла к столикам «Гамбринуса».

18

Войдя в магазин отца, Энрика первым делом поздоровалась со служащими и с зятем. Несколько клиентов выбирали себе шляпы среди многочисленных моделей, поэтому девушка решила подождать, пока отец освободится. Она любила его, и потому ей было очень неприятно выяснять у него причину того, что случилось. Но это необходимо, и она должна это сделать. Она не может согласиться с тем, что ее природную нелюбовь к столкновениям принимают за выдачу родителям полномочий решать вместо нее, как она должна жить.

Врожденная сдержанность Энрики не позволяла ей признаться родителям, что ей нравится мужчина, притом незнакомый мужчина. Она даже не могла признаться, что еще больше года назад заметила, что каждый вечер кто-то подходит к окну дома напротив и что теперь она каждый вечер в одно и то же время приходит на свидание со взглядом этого соседа.

Поговорить с матерью? Об этом не могло быть и речи: Энрика хорошо знала, как упряма ее мать. Она лишь станет действовать энергичней, чтобы отвлечь дочь от этой романтической фантазии, которая, разумеется, закончится ничем. Девушке казалось, что она уже слышит, как мать опять твердит ей про ее двадцать пять лет и про одиночество и нужду впереди. Ей самой было все равно, что думают о ней другие, даже ее родители. Если понадобится, она будет ждать хоть сто лет.