Маурицио Джованни – Место каждого. Лето комиссара Ричарди (страница 20)

Ричарди посчитал, что момент неподходящий, чтобы говорить герцогу, что драгоценность уже снята с пальца захватчицы. Сейчас ему было достаточно общего описания кольца. Он попрощался с больным и вышел из комнаты, а Майоне с облегчением последовал за ним.

Ливия вышла из лифта в вестибюль гостиницы. Носильщик, извозчик и официант, которые только что дремали, размякнув от жары позднего утра, сразу проснулись и пошли ей навстречу. Двое мужчин, которые пили кофе и читали газету, подняли взгляд, и один из них присвистнул от восторга.

Молодая женщина была прекрасна. Больше двух часов подряд она примеряла то один, то другой из бесчисленного множества нарядов, которые привезла с собой. В конце концов выбрала легкий светло-серый классический костюм и к нему — черные сумочку и туфли. Шляпку, капризно наклоненную вбок на пышных, коротко остриженных каштановых волосах, дополняла черная вуаль — единственный знак траура. Ливия не надела бы и ее, но не знала, как к этому отнесется Ричарди, и желала иметь в одежде хотя бы один знак своей утраты — для приличия, не в знак скорби о дорогом человеке. На руках у нее были черные перчатки в сеточку, такими же были и чулки.

Элегантность была так же характерна для Ливии, как кошачья гибкость движений и пряный запах духов. Как всегда, как в любом обществе, она, войдя, сразу привлекла к себе внимание и оставалась в его центре.

Двое мужчин встали и, многозначительно улыбаясь, подошли к ней. Они явно принадлежали к ставшему меньше тайным братству жиголо, развлекающих одиноких туристок, предпочтительно иностранок. Ливия улыбнулась и указала рукой на извозчика — единственного, чьи услуги ее интересовали.

Он поклонился, держа шляпу в руках, и спросил:

— Куда вас отвезти, синьора?

Ливия с улыбкой назвала адрес. Ее наступление началось.

16

Полицейские и экономка вышли из комнаты больного, и Ричарди попросил Кончетту пойти узнать, не может ли сын герцога принять их сейчас. Друзья ждали ее возвращения в прихожей, в обществе призрака герцогини, который без конца повторял свое заявление о пропаже кольца.

Ричарди, пряча руки в карманах, смотрел из окна на двор особняка, молчал и думал. Благодаря своей высоте здание укрывало тенью значительную часть двора, в том числе роскошную клумбу из разноцветных гортензий. Прятался убийца в одном из множества труднодоступных закоулков или вошел сюда вместе с герцогиней, когда она вернулась домой?

Однако часть его мыслей была занята другим. Слова герцога заставили Ричарди задуматься о себе и о своей жизни. Человек умирает в тот момент, когда он больше ничего ни для кого не значит. Эти слова оставили в его душе глубокий след. Он думал о Розе и ее чрезмерной материнской заботе; о Майоне и о недосказанных, но откровенных признаниях, которые они в грубой форме делали друг другу; о докторе Модо, о колючих иронических замечаниях и едких изящных насмешках, которыми они обменивались, и о том, как они порой выпивали вместе по стакану пива; думал о своей матери, о ее молчаливой любви и усталой улыбке.

«А я — живой? — спросил он себя. — И если нет, то когда я умер?» Из окна он увидел внизу Шарру, который состригал сухие листья с растений на клумбе. Недалеко от привратника ссорились из-за чего-то все те же двое детей. Девочка, старшая из них, прятала что-то под курткой — должно быть, съедобное. Маленький человек с длинными рукавами то и дело поворачивался к детям и делал вид, что сейчас погонится за ними, а потом, улыбаясь, возвращался к своей работе. «Этот явно еще жив, — подумал Ричарди. — А женщина, которая стоит сзади него, — нет. В том, как она склонила голову, видна огромная боль существа, оторванного от жизни».

По непонятной причине он подумал об Энрике. Кто тот мужчина, который с улыбкой шептал ей что-то на ухо? Этот человек не такой, как он, не приговорен к одиночеству. Невидимые тиски снова сжали комиссару желудок. К этому ощущению он уже тоже начал привыкать.

Бесшумно подошла Кончетта и позвала его и Майоне: молодой хозяин готов их принять.

В кои-то веки ты заботишься о себе самой. Ты вымыла волосы в большом тазу, который хранишь в служебной комнатке при спальне. И ополоснула их из кувшина водой, которую подогрела в кастрюле на кухне, чего не делала уже давно. Теперь ты их расчесываешь щеткой перед зеркалом, этого тоже давно не случалось. И ты задаешь себе бесполезный вопрос: не сделать ли перманент? Теперь, когда волосы вымыты и лежат свободно, они уже не безобразные и не тусклые. Они сияют новым блеском. Может быть, лучше их завить, чем собрать в пучок на затылке, как всегда?

Твой взгляд тоже стал другим. Ты спрашиваешь себя, что это за перемена. Что в нем нового? Может быть, это начало улыбки.

Может быть, ты хочешь быть готовой, когда тебя найдут.

На лестницах особняка, благодаря толщине его стен, было прохладно. Майоне, который даже здесь все-таки задыхался и потел, спросил, обращаясь к широкой спине шагавшей впереди него Кончетты:

— Здесь столько пустых комнат. Как же получилось, что сын герцога перебрался на верхний этаж?

Кончетта ответила тихо, словно была в церкви:

— Молодой хозяин переселился сюда десять лет назад, после смерти своей матери. Ему нравятся растения, он держит их на террасе и хочет жить рядом с ними. И ему там удобно — там две большие комнаты.

— Есть ли туда прямой доступ из комнат на первом этаже? — спросил Ричарди. — Или он обязательно должен идти по лестнице?

— Да, обязательно по лестнице.

Они дошли до лестничной площадки, на которую выходила маленькая деревянная дверь.

— А здесь кто живет? — спросил Майоне.

Но еще до того, как Кончетта успела ответить, дверца открылась. Из нее вышел мальчик, сходство которого со служанкой Мариуччей было очевидно с первого взгляда. В руке он держал книгу, кусок хлеба и помидор.

Майоне бросил злобный взгляд на его полдник и сам ответил на свой вопрос:

— Разве можно ошибиться? Семья Шарра. Ты их старший сын, верно?

Ребенок, оробевший при виде полицейской формы, молча кивнул. Майоне ожидал, что он вот-вот заплачет: так он был похож на мать.

— Конечно да, — подтвердил мальчик. — Шарра Винченцо, к вашим услугам. Я иду на внеклассные уроки.

— Так иди! У тебя не устают челюсти от того, что ты постоянно жуешь? Шагай дальше!

Пока мальчик уходил, Ричарди смотрел на бригадира и качал головой.

— Тебе вредно поститься: с тобой стало невозможно разговаривать.

«Вот как! — подумал Майоне. — Если комиссар прав, он сам постится с тех пор, как родился на свет».

На площадку вышла Кончетта, которая за это время успела войти внутрь и доложить о них.

— Прошу вас, входите, — объявила она. — Нужная дверь в дальнем конце. Я буду ждать вас внизу, в доме.

Они прошли через большую комнату, где царил беспорядок. Это было что-то среднее между гостиной и библиотекой. Письменный стол внушительного размера был весь завален книгами — некоторые были закрыты, другие открыты — и одиночными листками, которые были исписаны мелким наклонным почерком. Одну из стен полностью занимал стеллаж из темного дерева, переполненный книгами. Еще здесь были два кресла, между ними столик, на нем — граммофон с трубой и рядом на полу несколько пластинок на 78 оборотов. Другой низкий столик, на нем бутылка с чем-то спиртным и несколько грязных пустых бокалов. Похоже на место, где один или несколько человек занимаются всем, что заполняет их день, — работой, развлечениями, отдыхом, — и куда редко разрешается войти тому, кто должен наводить здесь порядок. Через полуоткрытую дверь-окно в комнату проникали свет и сильный запах цветов.

За этой дверью кто-то посвистывал. Ричарди и Майоне переглянулись и направились к ней.

— Можно войти? — спросил бригадир.

Свист оборвался, и низкий музыкальный голос ответил:

— Прошу вас, входите. Я здесь, на террасе.

Терраса оказалась поразительной. Это было что-то вроде чуда. Растения всех видов и сортов задерживали своей листвой лучи солнца, которое уже поднялось на максимальную высоту. Здесь не было только деревьев, хотя некоторые лианы имели довольно толстые стволы. Ричарди плохо знал ботанику, но вырос в сельской местности, в полях и садах. Поэтому он понял, какая огромная любовь нужна, чтобы создать этот хитроумно устроенный и только по виду дикий сад. Тот, кто ухаживал за этой оранжереей под открытым небом, явно посвящал заботе о ней очень много времени и был этим сильно увлечен.

Из угла террасы навстречу полицейским вышел молодой мужчина лет тридцати, приятный на вид. Рукава его белой рубашки были закатаны выше локтя, что позволяло видеть тонкие смуглые руки. Под крючковатым носом — тонкие усики. Черные волосы с пробором посередине аккуратно уложены. Он подал полицейским руку, широко и искренне улыбнулся и сказал:

— Рад познакомиться. Я Этторе Муссо.

— И мы рады знакомству с вами, герцог. Я бригадир Майоне из управления полиции Неаполя, а это мой начальник, комиссар Ричарди. Примите соболезнования по случаю вашего горя.

Молодой человек изумленно посмотрел на них, словно не понял, о чем говорил Майоне. А потом рассмеялся:

— Ну, это слишком! Простите меня, синьоры, но это действительно смешно! Мое горе, вы сказали? Соболезнования?

Майоне озадаченно взглянул на Ричарди, но тот смотрел на Этторе. Выражение лица комиссара не изменилось. Закончив смеяться, сын герцога заговорил снова: