Маурицио Джованни – Место каждого. Лето комиссара Ричарди (страница 19)

— Все подписаны «Твой Марио». Выходит, ваша хозяйка не боялась, что кто-нибудь их увидит?

Кончетта не удивилась его словам. Пожав плечами, она ответила:

— А кто мог их увидеть? Герцог и молодой хозяин никогда не входили сюда, я не смотрю на такие вещи, а Мариучча не умеет читать. Герцогиня могла бы повесить их на стены — было бы то же самое.

Ричарди уловил в этом ответе осуждение — больше в словах, чем в интонации. Ему показалось, что это была язвительная насмешка, а не возмущение. Разумеется, невозможно сказать наверняка.

— А кто, кроме герцогини, мог входить в эту комнату, если ни герцог, ни его сын здесь не бывали?

Кончетта бросила красноречивый взгляд на письма, которые Майоне по-прежнему держал в руке, и сказала:

— Что я могу об этом знать, комиссар? В определенное время я ухожу спать, об этом я вам уже говорила. А у хозяйки были ключи от особняка.

«Понятно, — подумал Ричарди. — Ее Марио имел доступ не только в сердце прекрасной герцогини, но и в эту комнату».

— Хорошо. Оставьте здесь все так, как есть, пока мы вам не скажем, что можно сделать уборку. А теперь доложите о нас герцогу.

Энрика провела ночь без сна, думая о Ричарди, который напрасно ждал ее у окна. Утром она встала с постели мрачная и полная решимости. Вечером мягкий характер и воспитание не позволили ей быть грубой с гостями, но сейчас она была твердо намерена ясно сказать родителям, что Себастьяно ее не интересует и, более того, что она запрещает им на будущее устраивать за ее спиной заговоры, даже если родители считают, что действуют для ее блага. Однако родители догадались о намерениях дочери, и мать еще на рассвете ушла из дому, сказав служанке, что идет повидать тетку-монахиню, а отец ушел в магазин минимум на час раньше, чем обычно.

«Хорошо! — подумала Энрика. — Тогда я сама приду к тебе, дорогой папа. И погляжу, что ты мне скажешь».

Тем не менее она не забыла о своих обязанностях по дому. Только убравшись, сходив за покупками и отдав распоряжения насчет обеда, она надела шляпку и направилась в магазин на улице Толедо.

15

В комнате, где Маттео Муссо, герцог ди Кампарино, проигрывал свое последнее сражение, было темно. Пахло дезинфекцией и гнилью, щелоком и старой мочой, лекарствами и пылью. Ричарди узнал знакомый ему аромат смерти.

Когда глаза полицейских привыкли к темноте, они разглядели силуэт лежащего в постели человека. Это он издавал те ритмичные хрипы, которые они услышали, входя в комнату. Казалось, что герцог спит, но внезапно прозвучал хриплый голос:

— Кончетта, чуть-чуть откройте ставни. Дайте мне увидеть тех, кто пришел ко мне с визитом.

Экономка открыла крошечную щель между ставнями. Двигаясь в темноте, женщина не производила шума: это означало, что она в совершенстве знает расположение мебели и прочих предметов в комнате. Сквозь щель прорвался солнечный луч и осветил Ричарди и Майоне, как луч маяка среди ночи.

— Здравствуйте, герцог. Меня зовут Ричарди, я комиссар полиции. Со мной бригадир Майоне. Прежде всего приношу вам соболезнования по поводу вашей утраты.

Трудно различимая тень приобрела более ясные очертания. Живой череп на подушке, блестящий и лысый, вместо щек и глаз — впадины. Невероятно тонкая шея опускается под простыню. Из-под простыни выступает рука, высохшая и желтая, как пергамент. Кисть руки похожа на лапу хищного зверя.

Желтоватые пальцы слегка шевельнулись, и больной произнес:

— Перестаньте. Умерла чужая для меня женщина. Почему это должно что-то значить для меня? Садитесь. Кончетта, усадите комиссара и бригадира.

Голос был похож на скрежет напильника по наждачной бумаге. От этого звука человека пробирала дрожь. Жара в комнате была ужасная.

— Спасибо, синьора. Но не беспокойтесь: мы здесь ненадолго. Мы лишь зададим несколько вопросов, если это не побеспокоит вас, герцог.

Ладонь снова медленно шевельнулась, очевидно, это означало разрешение спрашивать. Майоне подумал, что за время болезни герцог привык общаться на языке жестов, чтобы экономить воздух в легких.

— Когда вы в последний раз видели герцогиню? — спросил Ричарди.

На несколько мгновений наступила тишина. И как раз в тот момент, когда комиссар решил, что герцог спит, скрипучий голос произнес:

— Вы когда-нибудь говорили с мертвецом, комиссар?

Услышав это, Ричарди сам чуть не задохнулся. Вот так, прямо в лоб, задать такой вопрос! Как будто герцог мог со своего ложа болезни глядеть сквозь темноту внутрь души.

— Что это значит?

В тоне этого вопроса было больше гнева, чем хотелось бы комиссару, но герцог, кажется, этого не расслышал.

— Вы видите своими глазами, что это значит. Я мертвец, комиссар. Я умер не сегодня. И умру не завтра, когда меня унесут отсюда. Я умер, когда скончалась моя жена. Разумеется, не эта. Моя первая жена, настоящая.

Ричарди снова начал дышать нормально, хотя и с трудом. Это просто поэтическое выражение. Переносный смысл, и только.

— Почему вы говорите мне это, герцог? И, простите меня, разве это имеет отношение к моему вопросу?

— Имеет, комиссар. Человек умирает в тот момент, когда он уже ничего ни для кого не значит. А последним человеком, для которого я что-то значил, была моя первая жена Кармен. Я умер, когда умерла она.

Ричарди не знал, что сказать, и потому молча ждал.

— Значит, теперь вы говорите с мертвецом. Это что-то новое для вас, верно?

«Ты не знаешь, насколько новое», — подумал Ричарди. А герцог продолжал говорить:

— Мертвый человек не заслуживает внимания или любви. Достаточно того, что ты можешь пользоваться его имуществом, его богатствами. В крайнем случае ему иногда приносят цветок. Женщина, о которой вы говорите, в последний раз приходила сюда на Пасху. Она вошла, смеясь, распахнула окна, и мне стало холодно. Посмотрела на меня и снова засмеялась. По-моему, она была пьяна. Она сказала: «Сегодня Пасха, Христос воскрес, воскресни и ты». Поставила букет цветов в вазу, там, наверху, и ушла. Кто знает, от кого она получила в подарок эти цветы. Когда был предыдущий раз, я не знаю.

Он, должно быть, делал огромные усилия, чтобы говорить. Фразы были разорваны на куски: после каждых трех или четырех слов больной замолкал, чтобы отдышаться. Бригадиру Майоне хотелось уйти отсюда: жара, зловоние и беспокойство, которое вызывал у него герцог, были невыносимы. Но Ричарди, похоже, был намерен продолжать вопросы.

— Сколько времени вы были женаты?

Майоне понял, на что он намекает, и герцог понял тоже: разница в возрасте большая, как он мог надеяться, что будет по-другому? Старик усмехнулся, но усмешку прервал сильный приступ кашля. Кончетта быстро подошла к постели с носовым платком и вытерла больному рот.

— Она была молода, а я уже стар. Знаете, комиссар, годы иногда играют с человеком злую шутку. Взгляд, слово, улыбка — и он верит, что еще интересен для женщин. Я знал, знал всегда, что Адриана хотела иметь положение в обществе и деньги. Она взяла их у меня. Потому, что была красива и молода. Я дал ей то, чего она хотела, и брал то, что имела она, — пока мог, пока не наступил конец. Это был обмен, только обмен.

В каком-то смысле холодность этой логики произвела на Ричарди большее впечатление, чем прерывающийся хриплый голос.

— Любви не существует, комиссар. Любовь — иллюзия. Существует интерес. Каждый хочет получить что-то, что есть у кого-то другого. Если вы верите, что любить кого-то — значит желать ему добра, вы лжете себе самому.

Ричарди наполовину закрыл глаза и мысленно увидел молодую женщину, которая сидит на диване и слушает обещания мужчины. Если то, что он чувствует к ней, любовь, он был бы должен отпустить ее, а вместо этого он чувствовал себя так, словно умирает. На мгновение невидимые тиски снова сдавили ему то место позади желудка.

— А ненависть, герцог? К чему приводит ненависть? Когда иллюзия любви исчезает, что остается?

Майоне провел ногой по полу. Кончетта, стоявшая в тени, была неподвижна как статуя.

— Ненависть, комиссар, — это мысль, настойчивое хотение, может быть, желание. Кто должен умирать час за часом, кто не в силах покинуть свою постель и зависит от милости тех, кто приходит ему помогать, тот не может позволить себе ненависть. Она тоже роскошь.

Ричарди обдумал слова герцога. Невозможно даже представить себе, чтобы этот живой скелет убил герцогиню. Но ум у этого человека ясный, он может отдавать приказы и распоряжения. Краем глаза он взглянул на Кончетту — казалось, что она даже не дышит.

— У вас есть сын, верно? — спросил он больного.

Вопрос словно упал в пустоту. Комиссару показалось, что хрип умирающих легких герцога изменил тон. Через несколько мгновений больной ответил:

— Да, у меня есть сын. Его зовут Этторе.

Ни любви, ни какого-либо чувства вообще — только констатация факта. Ричарди подождал, но было похоже, что герцог ничего не хочет добавить к этим словам. Наконец он заговорил снова:

— Извините, комиссар, я устал. Я приму вас снова, когда вы сочтете нужным, но сейчас госпожа смерть требует, чтобы я уснул.

— Разумеется, герцог. Извините меня. Но пожалуйста, ответьте еще на один вопрос: ваша жена носила какое-нибудь… особенное кольцо? Что-то ценное, например редкий камень?

Герцог снова закашлялся. Чуть позже, отдышавшись и набравшись сил, он ответил:

— У моей настоящей жены, моей Кармен, было кольцо — наше семейное кольцо, с нашим гербом, его носили все герцогини ди Кампарино. Я снял его с ее мертвой руки — я не должен был делать этого, раскаиваюсь в этом каждую секунду моей жизни. И отдал ей, Адриане, как будто она была его достойна. Прошу вас, когда вы закончите… с ней… верните его нам — моему сыну. Это единственная ее вещь, которую я хочу иметь в доме.