Матиас Мальзьё – Фарфоровый солдат (страница 19)
Иногда я сижу и перебираю ее перышки. Долго-долго. Как будто выискиваю в них слова для любовного письма к Сильвии. Само собой, я и тебе писать не перестану. Но пусть и она тоже что-нибудь получит.
“Мне хочется погладить Ваши волосы, на вид они легче перышек Марлен Дитрих”.
Рву в клочья один черновик за другим. Из-за чего страниц в тетрадке становится все меньше.
Сегодня немец с изящными ручками проторчал на кухне целых два часа. И ушел, не купив ни конфетки. Я пытался подслушать с лестницы, о чем они с бабушкой говорят, но они шептались так тихо, что не помог даже мой телефон на веревочке. Но говорили по-французски, причем немец – этаким мирным голосом.
– Что за черт, откуда такой мирный немец? – нечаянно подумал я вслух.
Когда он наконец ушел, бабушка заперла лавку, включила радио лорда[13] и позвала Эмиля с тетей Луизой. Голос диктора объявил, что войска генерала Паттона преодолели линию Мажино[14]. То самое подземное убежище, где вроде бы прячется папа. Может, теперь он скорее вернется? Может, пришлет мне письмо?
“Освобожден Страсбург!”
– До нас всего шестьдесят километров! – радуется Эмиль.
“Американская армия продвигается по направлению к Битшу, невзирая на предпринятую немцами 6 декабря контратаку. Вчера бой завязался у Битшской крепости”[15].
– Фрицам конец! – снова ликует Эмиль.
– Новости хорошие, но надо сохранять спокойствие. Мы правильно сделали, что не поддались панике, когда казалось, что все безнадежно, давайте же теперь не будем тешиться надеждой прежде времени.
Но я на другом конце веревочного телефона все-таки не могу не потешиться.
Чтобы замаскировать свою радость чем-то вполне обыденным, бегу в курятник. Люблю смотреть, как ходит Марлен Дитрих, стараясь не наступать на помет – точь-в-точь городская девица приехала в деревню в неподходящих туфлях.
Ко мне прискакал Эмиль и рассказал то, чего я не должен был слушать. Делаю вид, что удивлен, получается не очень-то естественно, но Эмиль ничего не замечает. Я с удовольствием порадуюсь с ним вместе и разделю с ним, как он говорит, “прочную надежду”. Меня подмывает спросить его про папу, но лучше пока не буду – пусть поликует вволю. Он так классно ликует – любо-дорого смотреть. Хочется с курами пуститься в пляс и все такое. Эмиль ерошит мне волосы. И хоть я этого терпеть не могу, но так люблю Эмиля, что молчу.
– Я за тобой смотрю! – говорит он тоном строгого папы.
Он свистом подзывает Гектора, и этот волчина подбегает с довольным видом. А я уселся на солому и думаю о новенькой надежде. По-прежнему так странно радоваться чему-то, в чем больше нет тебя. Куры расхаживают вперевалку, точно так же, как при тебе. Живые часы – несут яйца с такой же точностью, как бьют куранты.
Загадочная штука эти яйца. Вылезают у курицы из попы и могут превратиться хочешь в яичницу, а хочешь в цыпленка. Пахнут куриными какашками и землей, тетя Луиза и бабушка каждый раз ворчат по-лотарингски, а я готов кудахтать с курами от радости. Я рассказал все это Марлен Дитрих, а тетя Луиза доложила бабушке, что я совсем, как говорил мой папа, “сбрендил”.
И ладно, пусть я сбрендил, если от этого хоть чуточку веселее жить. Эмиль сказал бы, что у меня “склонность к крайностям, как в блюзе”. Мне охота смеяться и валять дурака. Когда я думаю о чем-нибудь веселом, то взрослый, которым я становлюсь в ускоренном темпе, на время тормозит. Ум отключается. У нас переменка.
Возвращаюсь в твою спальню. Здесь я могу развлекаться, никому не мешая. Слышны шаги на чердаке. А в телефон слышны еще и другие. Кажется, кто-то танцует без музыки.
Меняя солому в гнезде Марлен Дитрих, нахожу какой-то маленький сверток. Как будто аистиха снесла яйцо и бережно завернула его в газету.
Разворачиваю бумагу и вижу ромбообразный флакончик духов. Пахнет солнцем и пирогом. Твой запах, твой и ее.
Я брызнул чуточку духов на шею. Подушил шевелюру. И почувствовал себя такой цыпочкой – вот-вот снесу омлетик.
И вдруг на меня нападает шальной стих. Сначала опрыскиваю духами Марлен Дитрих. От нее все еще пованивает горохом, но уже не так сильно. А потом чокаюсь флаконом с клювом аистихи, запрокидываю голову и выпиваю до донышка. По-мужски. По ногам побежали мурашки. Залезли в голову. Язык и горло горят огнем. И весь я запылал. Кричу беззвучнейшим на свете криком. Помню, однажды в Монпелье мне попался в паэлье жгучий перец – так то были цветочки по сравнению с этим. Откуда-то всплывают давние воспоминания. Ты берешь меня на руки. Кожей чувствую твои пальцы. Я совсем маленький, берег моря. Пляжный зонтик, обязательная панамка на голове. Песчинки на коже, пахнет лосьоном от солнца. Духи окунули меня в омут памяти. Вижу тебя и себя в тот день, перед самой войной, когда я потерялся. Я со всех ног побежал за мячом, бежал-бежал, а потом оглянулся – нашего зонтика не видать. Несколько минут, которые тянулись как часы, я простоял у столбика службы спасения. Мое имя выкрикивали через громкоговорители, как будто я выиграл этап в “Тур де Франс”. А потом за мной пришла ты и не стала ругать, а, наоборот, взяла меня на руки. И так, у тебя на руках, уткнувшись носом в твое плечо, я доехал до нашего зонтика. Никогда не было мне так спокойно, как в тот день. Это воспоминание пришло ко мне первый раз и придало мне сил.
Сажаю Марлен Дитрих себе на плечо, чтобы смахивать на пирата, но эта дрянь залезает мне на голову, вспархивает и ухитряется забиться в свое гнездо. Я вырастил самую-самую домашнюю на свете аистиху.
Пожар все полыхает. Заливаю его водой, но чем больше пью, тем, кажется, больше пьянею.
Толкаю дверь. Подниматься по лестнице смерти труднее обычного. Какая там бесшумная кошка в одних носках?! Я грохочу, как бомбовоз. Пытаюсь вспомнить начало своей “налоговой декларации любви”, как написал Эмиль. То есть как написала Сильвия для Эмиля в стихах для Розали. Я хочу быть стихотворением и превращаюсь в него. В живое письмо. Голова идет кругом, и сердце тоже, но в другую сторону.
Подхожу к двери на чердак, сопя, как Штоль и Май, вместе взятые. Дверь приоткрыта. Даже условного стука не нужно. Сильвия меня ждет. Стоит мне повернуть голову, как все двоится. Глаза как будто смотрят через два разболтанных калейдоскопа. Ноги сгибаются в гармошку. Легкие изрыгают аромат цветочного луга. Держусь прямо. Но все равно все шатается.
– Сильвия… как вы однажды сказали… как написали для Эмиля в стихах для Розали, я пришел зачитать вам “налоговую декларацию любви”. Я ничего не понимаю ни в любви, ни в налогах, ни в чем, разве что немножко в курах, но хочу зачитать вам свою декларацию.
В ответ тишина. Только эхо моего собственного противного, размякшего от спирта голоса. Похоже на грампластинку, которую поставили не на той скорости.
– Вы не хотите выслушать мою… декларацию?
Опять тишина.
Кто-то идет по лестнице. А у меня все так и двоится, так и кружится. Открывается дверь.
– Сильвия… – тем же придурочным голосом бормочу я.
Никакого ответа. Ни светлой шевелюры. Ни легоньких шагов. Ни мышиного смеха.
Эмиль уложил меня в постель. Я изрыгнул цветочный луг. От смеси этих ароматов с гороховой вонью от Марлен Дитрих меня вывернуло еще раз.
Теперь у меня в голове ледяная чугунная чурка. В ушах упорно роется шмелиный рой. Тошно.
Иду на кухню завтракать. От запаха теплого молока хочется убежать обратно и бухнуться в постель. Тетя Луиза улыбается и похлопывает меня по щеке своими сосисками. И вроде бы не притворяется. Бабушка режет яблоко с таким свирепым видом, как будто это ее злейший враг.
Эмиль объясняет мне, что Сильвии пришлось уехать, потому что кто-то ее выдал. А бабушка рассказывает, что ее предупредил и спас ей жизнь тот самый покупатель конфет. Ганс, немец с изящными ручками. Теперь, говорит она, Сильвия в полной безопасности, так лучше для нее и для всех.
Сильвия, говорит Эмиль, оставила мне не только свои духи, но еще и письмо, и было бы разумнее не есть его, а прочитать.
Меня душат слезы. Так что даже прошла тошнота. Подбородок дрожит, ничего не могу с этим сделать.
Тетя Луиза говорит, что я должен благодарить Бога. Видимо, это он сделал так, что меня не схватили.
Я ничего не сказал ей в ответ – из вежливости и еще потому, что уже не так пьян, как вчера, но жить здесь без Сильвии или быть схваченным – особой разницы я не вижу.
– Именно потому, что тебя не схватили, – говорит бабушка, принимаясь кромсать следующее яблоко.
Как бы избавиться от привычки думать вслух! Перестать думать.
– Я рада, что Сильвии удалось покинуть ферму, – говорит тетя Луиза.
Бабушка соглашается:
– Луиза права, мы все должны радоваться.
Эмиль глядит перед собой немигающим взором, это значит, он на пределе.
Я знаю наизусть, чем кончаются такие тяжелые паузы. Тетя Луиза сейчас расплачется и заговорит об Иисусе.
– Где она теперь?
– В другом, более надежном месте, – отвечает Эмиль. – На судне, которое все время движется, с тайным трюмом.
Пытаюсь представить себе это судно и Сильвию внутри. Приходит на ум кораблик, который папа подарил мне после моего аппендицита. Я всегда мечтал, чтобы такой и вправду был, большой, настоящий, а я бы на нем – капитаном.
– Приедешь к нам потом на каникулы? – спрашивает бабушка, чтобы сменить тему. – Сможешь, сколько захочешь, ходить в лес, искать там зверей и даже ездить по ночам на велосипеде, только вместе с Эмилем.