Матиас Мальзьё – Фарфоровый солдат (страница 13)
Садится на кровать и набивает табаком свою белую трубку.
– Если ты маленький, это еще не значит, что ты должен стоять. Садись, так мы будем одного роста.
Она поманила меня рукой с длинными изящными пальцами. Улыбка у нее ласковая, заразительная. Я усаживаюсь рядом с ней. Тихонько и невесомо, как никогда в жизни. Даже крылатая Марлен Дитрих не могла бы сделать это лучше.
Светлая тень так хороша собой, что я буквально онемел. А без капюшона – еще лучше, чем в прошлый раз. Похожа на маленькую Линду, с которой я должен был танцевать на празднике в честь окончания учебного года. Красота всегда на меня так действует: пересыхает горло, и сказать ни слова не могу. Поэтому молчу.
– Меня зовут Сильвия, – говорит тень и подает мне руку.
Какие тонкие у нее пальцы, а ладонь мягче, чем пушок у Марлен Дитрих.
– Тебе, наверно, строго запрещено сюда ходить?
– В общем, да.
– Тут мы с тобой похожи! – говорит она, глядя мне прямо в глаза. – Я должна сидеть тут, а если меня найдут, то усадят в битком набитый поезд и увезут. Обратно эти поезда возвращаются пустыми. Кроме того, ты же знаешь, чердак – самое опасное место в доме во время бомбежки. Я слышу, как снаряды свистят у меня прямо над головой. Фью-уууу!
Она делает длинную затяжку. Кажется, говорит не она, а колечки дыма.
– Могу назвать ноту, на которую они свистят. Сами бомбы обычно на ля, как звонок телефона. А мотор самолета вибрирует то на ми, то на фа. Вот зачем я много лет занималась сольфеджио!
Мне хочется столько всего сказать, но пока я молчу, почти не заметно, как меня трясет. Надеюсь. Тихие ангелы пролетают стаями, и я им не мешаю. Сильвия пускает дымные колечки, а я сдерживаю кашель, чтобы казаться взрослым.
– Но мне тут неплохо. Я могу читать, писать и не слушать проповеди тети Луизы. Иногда даже пою под пластинки Эмиля. Он мне заботливо приносит еду. По нынешним временам это тянет на пятизвездочный отель. А вот, посмотри-ка! – Она указала на дыру в потолке. – До неба рукой подать!
Я уж и так смотрю.
– Хочешь покурить? – Она протягивает мне трубку.
– Да, спасибо.
– Я пошутила.
– А!
– Чтоб ты немножечко разморозился. Юмор – хорошая тактика, уж поверь, хотя смеяться не сразу получается. По крайней мере, мне помогает. Когда в лавку нагрянули немцы, я со страху села описывать, как бы я жила, если бы тот усатый мужик работал себе, как прежде, маляром. Представила себе, как пою и танцую в кабаре. Этим я собираюсь заняться, если война когда-нибудь кончится. Вообразила, что бы было, если бы Адольф Гитлер влюбился в еврейку. Настоящую, религиозную, не то что я. Гитлер в кипе танцует со своей невестой под клезмерскую музыку. Гитлер жует фалафель… и все такое прочее. Я слышала внизу немецкую речь, и у меня перехватило горло. Но я вдохнула поглубже и сочиняла дальше историю про другого Гитлера и другую себя.
– Вы и сейчас ее пишете?
– Про себя – каждый день. Про Гитлера – только когда злюсь. Но до тех пор, пока мне удается смеяться над ним и его сворой, у меня в голове остается клочок свободы, который ему никогда не отобрать. И мне от этого становится лучше, хотя и может показаться ерундой.
Сильвия улыбнулась, и время приостановилось. Я как-то забыл, что надо дышать, и чуть не задохнулся. Сердце стучит, как колеса по рельсам, и заглушает мысли. Я жду, пока приду в себя. Сильвия тоже ждет. Прежде чем выговорить то, что хочу, я много раз повторил это про себя, чтобы получилось, как надо. И выпалил наконец:
– Эмиль сказал, что вас с моей мамой называли близняшками. А она, я помню, рассказывала мне, как вы соревновались, кто выше залезет на дерево…
Мне кажется, у нее дрогнули уголки губ, но улыбка с ямочками сбивает с толку. Целая пунктуация на лице: точки, запятые.
– Да, мы были близки, очень-очень близки. Больше, чем сестры. И я ей иногда пишу. Не бойся, не в потусторонний мир, как какая-нибудь спиритическая дура.
Еще одна затяжка – и у меня щиплет глаза от дыма. Хорошая будет отмазка, если вдруг разревусь.
– Просто… по давней привычке. Я научилась писать, смеяться, выдумывать, пока делала за нее домашние задания и сочиняла любовные письма.
– Любовные письма?
– Ну да. Мы умели подделывать почерк друг друга. Такой у нас был договор. Начали с домашних заданий, а когда подросли, перешли на любовные письма. Писали друг за друга, как в детстве. Это у нас называлось поэтической махинацией. Про это знал только Эмиль. И это была всего лишь игра. Пока твоя мама не пленила твоего отца моим стихотворением и они не поженились.
“Выходит, я обязан жизнью поэтической махинации”, – проносится у меня в голове.
– Она не решалась к нему подступиться, они тогда изредка встречались в Гизинге или на плато Лежере, рядом с его казармой.
Сильвия расплывается в улыбке и не перестает улыбаться, пока раскуривает трубку.
Мне сразу захотелось прочитать эти письма. Во мне все всколыхнулось, загорелось что-то похожее на радость… ничего такого я не чувствовал со дня отъезда.
– А папа знает, что письма писала не мама?
– Не знаю. Возможно, она унесла эту тайну в могилу. Она дала ему счастье, это главное. Наверное, считается по результату. Я стараюсь так думать, но не всегда получается. Ночью кажется, что все было правильно, а днем – что не очень.
Снова мощный поток ангелов. Прямо пробки из ангелов на воздушных путях.
– Когда она ушла, я не смогла остановиться. Так и пишу ей. Как будто она все еще здесь.
– И я не смог.
– Не смог – чего?
– Я разговариваю с ней в своей тетрадке.
– Невероятно!
Сильвия смотрит на меня и кусает губу:
– Мне страшно хочется почитать, что ты пишешь, Мену. Но если это секрет, я пойму.
– Да ладно, Марлен Дитрих сколько раз читала, так что… пожалуйста!
Сильвия поперхнулась смешком. Я горд собой, как в тот раз, когда забил свой первый гол с двадцати пяти метров.
– Марлен Дитрих – это мой аистенок, – поясняю я и глажу птенца по головке.
Новый смешок и новый прилив гордости – гол в девятку!
Сильвия обнимает меня и жмет за плечо. Не стану говорить про ее кожу – гладкую, как внутренность перламутровых раковин, которые я собирал в конце лета на каникулах в Палавасе и так ничего из них не сделал. Не стану говорить про ее волосы – чистое золото. Золото, перламутр – драгоценная статуэтка, но живая и разговаривает.
Я дышу медленно и глубоко.
От нее пахнет йодом, как летом на пляже, но вслух я этого не говорю. Только прошу ее рассказать мне о тебе.
– Предупреждаю, будет очень смешно!
Сильвия снова разжигает трубку. Колечки дыма у нее получаются еще лучше, чем у Эмиля. Когда одно подплывает ко мне, я продеваю в него палец. Как и Сильвия.
– Что ты хочешь узнать?
– Всё!
Снова молчание, такое долгое, что Марлен Дитрих уснула, пока я не разбудил ее кашлем. Опять я, дурак, забыл дышать.
– Мы забирались вместе на чердак. Пол тут прогнил, и мы могли провалиться вниз сквозь слой стекловаты. Нам строго запрещали сюда ходить, но тем интересней. Коронным номером было стащить из чулана шнапс, выдуть его, сколько получится, а потом спуститься в дом и вести себя как ни в чем не бывало. Пьешь как жидкий огонь. Противно, но уж очень хочется. Нам было примерно по столько же лет, сколько тебе сейчас. Может, чуть больше. Однажды вечером мы надрались, пошли в курятник и давай там жонглировать яйцами. Двумя, тремя, четырьмя. Стали ронять. И чем больше роняли, тем громче хохотали. Прибежала твоя бабушка и с треском выгнала Элизу. Я сказала, что Элиза не виновата, это все я и мне стыдно. Получила от бабушки взбучку, но надулась от гордости, как индюк. Что там бабушка мне говорила, я пропустила мимо ушей. В благодарность Элиза предложила мне сыграть в математического гения. Она в математике здорово соображала. А я – никак. С этого все началось. Мы стали добрыми ангелами друг для друга. Сочинения друг за друга писали. Потом стали влюбляться в парней, и наконец Элиза встретила твоего отца. Ей пришло в голову завоевать его сердце, в числе прочего, моими стихами. Такие штуки у нас давно вошли в систему, мы не считали их обманом. Но чем дальше, тем больше мне как-то не по себе от этого невинного вранья. Многое изменилось после того, как ее не стало.
– И никто ничего не знал?
– Я открыла секрет только Эмилю после смерти Элизы, но оказалось, она ему давно сама рассказала.
– А письма вы сохранили?
– Они в той шкатулке, которую ты привез из Монпелье. Эмиль закопал ее где-то в светлячковом лесу.
– Зачем?
– Потому что я попросила.
Снова длинное молчаливое
– Если захочешь еще прийти, постучи азбукой Морзе. Три долгих удара, три коротких и снова три долгих. Это сигнал SOS. А потом поскребись – это значит, все хорошо. Чтоб я не перетрусила, как в этот раз.
Мне страшно захотелось обнять ее, мамочка. Прыгнуть на шею, как детеныш обезьянки. Такой был порыв. Я скомкал в одно слово “до свиданья” и “спасибо”. Получилось что-то вроде