Маша Старолесская – Загадка кричащей мумии (страница 7)

Он пустился в пространные рассуждения о вкладе женщин в археологию в надежде, что за вереницей громких имён скроется главное: настоящая причина, почему профессор Хэмптон с такой яростью отреагировал на приезд Дарьи Глумовой. Кажется, пока это ему удавалось, потому что Механикус проскрипел:

– Так что же произошло дальше?

Сэр Генри улыбнулся:

– Когда буря улеглась, мы пересмотрели план раскопок. Засыпали вход в гробницу Аменнахта песком, чтобы не вводить наших рабочих во искушение, и перешли к новому участку. Профессор Хэмптон на следующее утро отправился на станцию: путь до Каира был неблизкий, со всеми проволочками занял бы не меньше суток, а ему ещё надо было подготовиться к встрече с нашей покровительницей… Добыть билеты в первый класс, ведь это мы, суровые, прожжённые солнцем археологи, были готовы экономить на всём. Везти даму в таких условиях было совершенно невозможно. Вот тогда-то я и совершил ту самую глупость.

Учёный вздохнул и, покопавшись в стопке с рисунками, изрядно похудевшей за время разговора, вытащил оттуда ещё один. В отличие от остальных, этот лист был разорван пополам и склеен папиросной бумагой.

Механикус уставился на рисунок. На нём четыре медведя с человеческими лицами (в одном из них угадывался сэр Генри, в другом – профессор Хэмптон) несли на плечах паланкин. Его шёлковые занавески развевались по ветру. Из-за них выглядывала девушка в удивительном головном уборе, похожем то ли на башенку, то ли на гигантский веер высотой не меньше двух футов. В зубах девушка держала папироску и вид при этом имела разом злодейский и высокомерный.

– Это ваше творение? – спросил механический кот. В его ровном голосе учёный уловил что-то похожее на иронию.

– Моё, – покачал головой сэр Генри. – Как я уже говорил, я тогда возненавидел Дарью горькой и жгучей ненавистью. Боюсь, виной тому был случай в Долине Царей, стоивший мне места и, как я думал в то время, карьеры. И к дамам, наделённым властью и капиталами, я относился с большой предвзятостью. Кто же знал тогда, что я изменю своё мнение всего через несколько дней? А пока мой шарж пользовался бешеной популярностью среди коллег. В обеденный перерыв они заходили ко мне полюбоваться на него, выдумывали разные остроты, одна скабрезнее другой, как будто даже соревновались в том, чья шутка будет гаже, чем у других. Конечно, когда мисс Глумова наконец приехала к нам в Южный оазис, громкие разговоры прекратились. Это само собой разумеется! Мы вспомнили, что в первую очередь мы джентльмены, но в том, что началось дальше, есть и моя доля вины.

Москва, 1904–1905 годы

– Этот Хэмптон – не профессор. Он настоящий делец, – сказал Василий. – Зубастый, как акула. Ну да и мы не лыком шиты.

– Вы… вы договорились? – спросила Дарья. Ей было страшно поверить, что всё уже кончилось, и кончилось хорошо.

– Ну, он, конечно, юлил, выкручивался, делал вид, что не понимает, о чём я говорю. Утверждал, что доля в пятьдесят процентов находок, да ещё на наш выбор, настоящий грабёж и полное небрежение историей, называл меня шулером и аферистом. Но презренный металл сделал своё дело.

Дарья сидела как оглушённая. Самое большое, на что она рассчитывала, – стать тем самым именем на скрижалях науки, войти в историю одной из бесчисленных покровительниц искусств и учёных. Но получить половину всех находок! Об этом она и не мечтала. А ведь считала себя практичной и расчётливой!

Так поздно вечером рассуждала Дарья, отходя ко сну, а в тот момент она громко взвизгнула и бросилась брату на шею:

– Васюшка, миленький, какой же ты у меня душка! – Ничего более осмысленного придумать она не смогла.

Вскоре профессор Хэмптон прислал Дарье письмо, сочившееся благодарностью, как патокой. В нём почтенный учёный муж сообщал, что отбывает в Лондон, чтобы разрешить необходимые формальности в Географическом обществе, чтобы после того направиться в Южный оазис. Завершалось оно обещанием регулярно, не реже чем раз в три дня, телеграфировать о ходе раскопок, заверениями в бесконечной признательности «очаровательной мисс Глумовой» и просьбой посодействовать в покупке билетов на дирижабль до Каира.

– Вот шельмец, – захохотал Василий, когда сестра показала ему письмо. – И тут о своей выгоде думает. Ты уж поосторожнее с ним, Дарьюшка. Этому профессору палец в рот положишь, он всю руку откусит и не подавится.

На это Дарье оставалось только молча кивать и во всём соглашаться с братом. Пусть она не считала затею с раскопками отчаянной авантюрой, как думал об этом Василий, поведение профессора начинало внушать ей тревогу. И только мысль, что половина находок, сделанных в этом сезоне, достанется ей, продолжала греть душу.

Родные между тем заметили перемены, произошедшие с ней в эти дни. Матушка списывала их на порошки, прописанные последним доктором; отец считал, что дело в возвращении Василия. Мол, Дарья с младенчества была привязана к старшему брату и не смогла вынести долгой разлуки с ним. Поговаривали и про порчу, которую якобы сняла бабка-шептунья.

Дарья и сама чувствовала, как силы и здоровье возвращаются к ней. Правда, помогали ей не столько лекарства, сколько телеграммы из Лондона, в которых профессор с завидной регулярностью сообщал, как обстоят дела с подготовкой к экспедиции.

Перед Рождеством, в свой последний визит, приглашённый доктор сообщил, что его пациентка совершенно здорова, но для укрепления сил нуждается в тёплом климате и приятных, но не слишком возбуждающих впечатлениях. Вновь начались разговоры и обсуждения. Маменька предлагала отправиться на Французскую Ривьеру, отец настаивал на том, что такие траты излишни, и предлагал для начала обойтись Пятигорском и его водами. Обсуждали Крым и Анапу, обходя стороной то единственное место, где Дарья стремилась побывать всей душой. Тем более что профессор Хэмптон сообщал, что их экспедиция уже обосновалась в Южном оазисе и приступила к раскопкам.

Пришлось брать дело в свои руки. Дарья понимала, что никто, кроме Василия, не поможет ей и здесь, и принялась рассказывать брату об удивительном египетском хлопке, тонком и шелковистом, сотканном особым образом. И если уж брат взялся за преобразования на ткацкой фабрике, так не стоит ли отправиться в Египет, чтобы там подсмотреть, как устроены их станки, а может, даже и выкупить несколько.

Василий сперва отказался, ответил, мол, нечего и думать, чтобы ему раскрыли секрет производства такого хлопка, но было видно, что слова Дарьи крепко засели у него в голове, и все Святки он провёл, что-то высчитывая и отправляя письма и телеграммы, и наконец в пятницу, 7 января, надолго закрылся с отцом в кабинете, а когда вышел, сообщил взволнованной Дарье, что их поездка в Египет – дело решённое.

В воскресенье расстрел рабочей демонстрации в Петербурге потряс всю страну. Отец ходил по дому бледный как тень, нигде не мог найти себе места, только повторял: «Началось, неужели началось?» Таким Дарья не видела его никогда раньше.

В дом приходили гости, приносили с собой вести. Кто-то говорил, что видел на Тверской баррикады, кто-то рассказывал про звуки стрельбы в переулках. Казалось, что пламя восстания вот-вот перекинется из Петербурга на вторую столицу.

Дарья слушала новости и малодушно думала, что счастье, поманившее её из-за угла, рассеялось как дым, и злилась на Гапона, на рабочих, на всех, кто сейчас вставал между нею и вожделенной поездкой на раскопки к Хэмптону.

Отец и братья с часу на час ждали забастовок на своих фабриках. Василий, отбывая в Серпухов, напоследок потрепал сестру по плечу:

– Ничего не бойся, Дарьюшка. Скоро всё уладится.

В ту неделю фабрики Глумовых работали без перебоев. Мастера и рабочие явились к Савве с депутацией и заверили «хозяина и отца родного» в том, что «революционной заразы бегут как огня», и выдали двух смутьянов, считавшихся социалистами, чтобы тех уволили незамедлительно, а имена внесли в «чёрную книгу». Обошлось без стачек и на фабрике в Серпухове, но Василий просидел там дольше, чем планировал: бастовали рабочие железной дороги.

Неделю спустя поползли слухи, что царь готов принять у себя рабочую делегацию и тем положить конец народным волнениям.

Дарья следила за этими новостями то с надеждой, то с отчаянием, и единственным, что помогало ей сохранить рассудок, были телеграммы от Хэмптона. Так что, когда в пятницу, 13 января, измученный и промёрзший Василий вернулся из Серпухова и сообщил, что самое страшное миновало, она едва не лишилась чувств от восторга, а наутро помчалась на телеграфную станцию, чтобы сообщить, что в самое ближайшее время вылетает в Каир.

***

Посидели на дорожку. Матушка, утирая слёзы, последний раз перекрестила Дарью и Василия. Отец вздохнул, начал: «Долгие проводы – долгие…», но осёкся, умолк, застыл, опустив тяжёлые руки на колени.

«Будто на тот свет провожают», – подумала Дарья. Было что-то верное в этой мысли. Тот свет или этот, а полёты на дирижаблях и дальние страны, известные по открыткам да урокам Закона Божия, пугали и настораживали. То ли дело привычные поезда, то ли дело Ницца!

За окном взвизгнул клаксон: шофёр подавал знак, что всё готово, можно выходить. Дарья напоследок троекратно поцеловала родителей и под руку с братом вышла во двор. Путешествие началось.