Маша Старолесская – Загадка кричащей мумии (страница 2)
Он понимал также, что вовсе не знаменательная годовщина заставила Географическое общество прислать к нему лучшего своего агента, вовсе нет. Воспоминания почтенного учёного мужа интересовали их постольку, поскольку он мог бы поведать им, что же на самом деле случилось с Дарьей Глумовой, решительной дочкой московского «ситцевого короля» Саввы Глумова. Но эту тайну сэр Генри поклялся унести с собой в могилу.
В дверь постучали. Он внутренне готовился услышать скрежет когтей по дереву, но нет, это был деликатный стук, будто там, в приёмной, ждал приглашения человек, а не…
Сэр Генри вернулся в кресло, разложил на столе перед собой фотокарточки и акварельные наброски, тридцать лет не видевшие света, и произнёс:
– Да-да, войдите.
Дверь распахнулась, и на пороге появился пятнистый кот. В холке он был не меньше двух футов, и круглая голова его с большими ушами-локаторами была лишь немногим меньше человеческой. Пёстрая шкура больше походила на лоскутное одеяло: там клочок серых полосок, тут – белый мех, тут – рыжий. Сэр Генри был готов поклясться, что со времён их последней встречи пятен у кота прибавилось. В промежутках между клочками шкуры поблескивали медные кости и суставы. Сколько в Механикусе было живого, кошачьего, а сколько – механического, знал, наверно, один лишь председатель Географического общества.
В два прыжка кот преодолел расстояние, отделявшее его от второго кресла, третьим взлетел на сиденье и устроился там, обвив лапы хвостом.
– Итак, сэр Генри, – сказал Механикус после положенных приветствий, – я прибыл к вам для подготовки статьи к тридцатилетию вашего знаменательного открытия.
Голос у кота был хриплый, скрипучий, будто его записали на пластинку и прокрутили в граммофоне дюжину раз, не меньше.
– А также запечатлеть вас на фотоснимке, – продолжил Механикус. – С вашего позволения, я бы начал со снимка, пока свет ещё не ушёл.
Сэр Генри принял подобающую позу: прямая спина, уверенный взгляд, лёгкая улыбка, руки скрещены перед собой. Таким он не раз представал на газетных страницах и в журнальных публикациях. Но сегодня сохранять самообладание было особенно тяжело. Не каждый день можно увидеть механического кота, который вытаращивает стеклянный глаз-объектив и наводит его, поворачивая голову и чуть подрагивая ушами, прицеливается и стреляет.
По крайней мере, так показалось сэру Генри, когда магниевая вспышка хлопнула, на доли секунды озарив кабинет, и оставила после себя облако дыма.
– Я думаю, нам стоит повторить, – сообщил Механикус.
На этот раз сэр Генри был готов к тому, что произошло дальше, и можно было надеяться, что на фотографии для интервью он получился вполне сносно, но кот настоял на том, чтобы сделать и третье фото.
– Так что вас интересует, дорогой друг? – спросил учёный, поудобнее устраиваясь в кресле, когда Механикус дал знак, что съёмка окончена.
Глаз-объектив втянулся на место, левое ухо, чуть опалённое вспышкой, дрогнуло и повернулось на звук.
– Для начала мне бы хотелось, чтобы вы рассказали мне о том, как попали в экспедицию Найджела Хэмптона. Только не спешите, пожалуйста. Мне надо подготовиться. – Кот лапой нажал себе на грудь, и под горлом открылась дверка, из которой высунулся длинный раструб фонографа. – Всё, теперь можно.
Сэр Генри почувствовал лёгкое головокружение. То, как Механикус обращался со своим телом, выбивало пол из-под ног. Конечно, он видел вещи более пугающие, порой даже отвратительные, а порой и противоестественные, но в этом странном существе было нечто… Для этого придумали какое-то название, новое и вместе с тем древнее, ветхозаветное: «Долина смертной тени…»
Последние слова он произнёс вслух. Кот дёрнул чутким ухом:
– Простите, что вы сказали?
– Никак не привыкну к вашим фокусам, – сказал сэр Генри, чуть улыбнувшись. – Каждый раз они новые. Вот и вспоминал, как называется это… Это ощущение.
– Зловещая долина, – ответил Механикус. – Не беспокойтесь, я не буду долго утомлять вас своим обществом. А теперь приступим.
Кот ещё раз нажал себе на грудь, и внутри у него что-то тихо зашуршало.
Сэр Генри прочистил горло и заговорил:
– Это началось в 1904 году. Тогда я потерял место хранителя в Долине Царей. Досадный инцидент, я не позволил жене какого-то итальянского аристократа выцарапать своё имя на фресках в царской гробнице. Возможно, я вспылил, был резок в словах, но смотреть, как рука невежды рушит творения древности, и бездействовать было выше моих сил. Итак, я потерял место, едва не лишился средств к существованию, когда Найджел Хэмптон предложил мне стать художником в его экспедиции. Тогда я ещё не знал, что этот хитрый лис сумел очаровать дочь русского купца, Дарью. Не знаю, что он ей наговорил, что пообещал тогда, но она выпросила у отца денег для наших раскопок в Южном оазисе. И в декабре того же года мы отправились в путь…
Москва, декабрь 1904
Дарье Глумовой повезло родиться в семье богатой и увлекающейся. Отец и оба его брата, Иван и Тихон, были страстными коллекционерами. Иван собирал иконы и благоволил народным промыслам, мечтая создать мастерские не хуже, чем в Абрамцеве. Тихон был театралом, и его собранию завидовал сам Бахрушин. По крайней мере, так дядя частенько говорил Дарье. Отец, обычно сдержанный, даже прижимистый, не мог устоять перед итальянским Возрождением. Чутья и наблюдательности у него было столько, что он едва не с первого взгляда мог определить подделку, даже самую талантливую, а уж про своих любимцев мог говорить часами.
Неудивительно, что и младшая из пятерых детей Саввы Глумова оказалась натурой въедливой и увлекающейся. Страстью Дарьи стал Египет.
Теперь уже вряд ли кто-то мог бы сказать точно, с чего всё началось. Был ли это плач Иосифа Прекрасного, услышанный от нянюшки, или чёрная картина (отец потом назвал её гравюрой), где красивая женщина в белом платье наклонилась над корзиной с младенцем? Так или иначе, судьба Дарьи была решена. Она влюбилась. И, как всякий влюблённый, стремилась знать о своём предмете всё: привычки, склонности, сны…
Со свойственной Глумовым въедливостью она собирала всё, что только было доступно не слишком стеснённой в средствах девочке её лет.
Пока Дарья была маленькой, отец смотрел на её увлечение с одобрительной усмешкой: «Наша порода!»
Когда настало время, её отдали в женскую гимназию, самую лучшую из тех, что были в Москве. Глумовы знали цену женскому уму. Бабка Дарьи, рано овдовев, железной рукой вела дело, пока сыновья не вошли в пору. Да и теперь Савва нет-нет да и обращался к матери за советом.
Училась Дарья средне, показывая прилежание лишь в истории, латыни и иностранных языках. Пусть дорога в учёные была для неё закрыта, она надеялась, что сможет хотя бы читать труды великих мужей, своими руками извлекающих из земли дивные вещи.
Пока другие гимназистки сплетничали и секретничали о своих душечках, Дарья штудировала каталоги Географического общества в поисках весточки от возлюбленного и радовалась, когда встречала нечто вроде труда «Об особенностях написания имени фараона в эпоху Древнего царства». В такие дни она ходила, загадочно сверкая глазами, будто и в самом деле получила записку с тайным признанием в любви.
Как-то раз Дарья случайно подслушала разговор двух однокашниц, уверенных, что она так увлечена своим чтением, что не замечает никого и ничего.
– Не родился ещё тот мужчина, который возьмёт её в жёны, – сказала первая.
– Скорее уж давно умер, – захихикала другая.
Тогда Дарья никак не показала, что чужие слова хоть как-то задели её чувства, но сама мысль «не родился, а давно уже умер» запала ей в душу и окрасила её увлечение в торжественные и траурные цвета.
Знала ли безвестная гимназистка, к чему приведёт та оброненная невзначай шутка?
Ровесницы Дарьи читали Надсона и Маркса, выходили замуж, метали бомбы и уезжали на учёбу в Швейцарию, сама же она бросалась от Блаватской к стихам символистов, надеясь где-то там уловить ниточку, которая связала бы её с людьми прошлого, которых она знала только по книгам.
Поздней осенью, когда вся Москва обсуждала новости с фронтов далёкой Русско-японской войны и поражалась очередному злодеянию бомбистов-эсеров, Дарья Глумова, девица двадцати одного года от роду, в своём самодвижущемся экипаже спешила на спиритический сеанс. Родителям было сказано, что она едет навестить лучшую подругу Верочку. Той недавно сделал предложение Сергей Проворов, так что не было ничего удивительного в том, что две девушки хотели всласть наговориться о произошедшем.
Не доезжая пары кварталов до дома, где жила подруга, Дарья попросила шофёра остановиться, спрыгнула с подножки на нечищеные панели и, сунув ему напоследок несколько монет, тихо проговорила:
– Через три часа здесь, как в прошлый раз!
Шофёр, укрытый башлыком так, что видны были только глаза в защитных очках, молча кивнул, спрятал подношение в рукав и с громким тарахтением рванул с места.
Она подошла к воротам высокого доходного дома. На его фасаде в ранних сумерках белели маски девушек с длинными, причудливо уложенными волосами. Дарья бросила им короткий взгляд, подмигнула, как старым знакомым, мол, не выдайте, подруги, и скрылась в темноте.
Два пролёта чёрной лестницы, пропавшей помоями и кошками, и она уже стояла у чёрного хода и условным стуком стучала в дверь.