Маша Малиновская – Непреднамеренное отцовство (страница 37)

Но мало-помалу и меня утаскивает в сон вслед за Ромкой. Уж слишком мы сегодня устали и нанервничались.

Утром я вскакиваю будто от толчка в бок. За небольшим окном, которое встроено в покатую крышу прямо над кроватью, видно, что небо ещё тёмное, но уже сереет. Утро.

Смотрю на часы — половина шестого.

Поезд в семь. Тогда почему мы ещё не собираемся?

Сползаю с кровати и, прикрыв Рому одеялом и затаив дыхание, сбегаю вниз по лестнице в гостиную.

Диван сложен и заправлен, свет горит только в кухне. Рядом дверь в уборную, и из-под неё не видно полосы света. Это значит, что Петра нет дома.

С гулко колотящимся сердцем я бросаюсь к двери. Дёргаю — заперто.

Дыхание рвётся, к горлу подступает паника. Всё-таки мы влипли и тут!

Это нечестно! Я ведь ничего плохого никому не сделала, Боже! И мой сын тоже. За что нам это?

Хочется зарыдать и начать рвать на себе волосы, потому что я выдохлась. Сил нет уже.

Но тут дверь открывается, впуская морозный воздух, и входит Пётр.

— Ты чего босая, Софья? — басит. — Полы ледяные.

— Я София, — зачем-то поправляю. Нервное, видимо. — Где вы были? Почему мы не едем?

— Машину отогревал, замерзла даже в гараже, собака. Поднимай мальца, пейте чай и поедем. Десять минут вам на сборы.

Я смотрю ему прямо в глаза, и внутри становится тише и теплее. Непохоже, что лесник хочет нас обидеть или вступил в сговор с Бразинским. Но окончательно я выдохну лишь когда сяду с Ромой в электричку.

Разбудить сына оказывается задачей непростой. Он вредничает и вертиться, не хочет просыпаться. Я его понимаю. Устал малыш, тоже нанервничался, он ведь уже многое понимает, а ещё чувствует моё состояние.

Но всё же мы сползаем со второго этажа уже одетыми через десять минут. Быстро выпиваем приготовленный Петром чай и выходим на улицу. Мороз такой, что глазам больно.

— Ага, под тридцатку валит, — видя наши пританцовывания на крыльце, комментирует Пётр. — А мой джип как раз решил начать выпендриваться. Старый уже, менять пора.

Мы идём по скрипящему снегу к урчащей здоровенной машине. Небо уже заметно посинело, звёзды спрятались. Но всё же ещё достаточно темно.

Мы усаживаемся на заднее сиденье с Ромой, и через пару минут, закрыв ворота, за руль садится Пётр, и мы выдвигаемся.

Его машина и правда натужно рычит, преодолевая заносы. И я даже начинаю беспокоиться, что она заглохнет, и мы тут застрянем. Но потом немного успокаиваюсь, когда выезжаем на достаточно ровную дорогу. Наверное, федеральную, потому что тут явно уже поработала снегоуборочная техника. А значит, и цивилизация ближе. Это радует.

Лесник разгоняет машину, поглядывая на часы. Ромка ютится у меня под боком и, кажется, дремлет. Я же просто смотрю в окно. Даже уже появляются другие машины. Вот одна пролетела навстречу, вторая. Ещё мелькают, и я уже даже на них не обращаю внимания. Поэтому прихожу в шок, когда три черных автомобиля перекрывают впереди дорогу.

Пётр с отборным матом даёт по тормозам и останавливается. Сердце в пятки уходит от страха. Неужели у нас так и не получится вернуться домой из этого кошмара?

Какие-то люди подбегают к машине и буквально выдёргивают Петра наружу, несмотря на его внушительную комплекцию. Кладут лицом на капот и стягивают сзади руки.

Я прижимаю Ромку, который начинает просыпаться, к себе и уже не сдерживаю тихих слёз от страха.

— Папа, — хриплым ото сна голоском говорит сын и показывает пальцем вперёд.

Ещё с одним мужчиной в чёрном и женщиной в длинном пальто и без шапки к машине подходит Ярослав!

Господи!

Внутри всё вспыхивает радостью. Он нашёл нас! Нашёл!

Я судорожно отстёгиваюсь, а он как раз открывает дверь и вытаскивает Ромку. Прижимает его к себе, кружит, целует. Как тогда, когда мы попали в аварию.

А до меня кое-что доходит. Эти люди с Ярославом — полиция. И прямо сейчас они вяжут Петра. Человека, не позволившего нам с Ромкой замёрзнуть ночью в лесу.

Выпрыгиваю через вторую дверь и бросаюсь к полицейским.

— Пожалуйста, не обижайте его! Это лесник, и он нас спас! Как раз вёз на станцию, чтобы на электричке отправить в Москву!

— Да! — вторит мне Ромка, он слез с рук Ярослава и подбежал ко мне. — Дядя Петя добрый! Он нас щами с мясом накормил!

— Ну раз щами с мясом, — подходит к нам и улыбается женщина, которая у них тут, видимо, главная. А ещё, присмотревшись, я в ней вдруг узнаю… секретаршу Ярослава! Ну или у меня уже просто голова кругом от стресса.

Она даёт знак, чтобы Петра отпустили, а тот выпрямляется и недобро поглядывает на полицейских, вздохнув.

Я же поворачиваюсь к Ярославу, у которого на лице написано столько эмоций, сколько я никогда не видела у него, и без предисловий бросаюсь на шею. Крепко-крепко прижимаюсь и только сейчас за последние два дня свободно выдыхаю.

— Любимая моя, — тихо шепчет он слова, которые я бы никогда не подумала, что сорвутся с его губ. — Жива, здорова. Я с ума чуть не сошёл. Чуть не сдох от страха… Жить без вас не смог бы…

Он шепчет мне это в ухо, сжимая до хруста в рёбрах, а я впитываю эти слова в самое сердце, окончательно осознавая и принимая, что безвозвратно полюбила его. Всем сердцем, всей своей душой.

— Я тоже… так страшно было, что не увижу тебя больше, — шепчу в ответ.

— Я вас обратно в Элисту отправлю, потому что со мной рядом с вами что-то случается уже не в первый раз. Не прощу себе… Лучше сам буду, только бы с вами всё хорошо было.

— Размечтался, Нажинский, никуда мы уже не поедем.

Мы приходим в себя только когда Ромка дёргает за пальто. Будто на поверхность выныриваем. И замечаем, что на нас все смотрят. И полицейские, и эта женщина, и даже Пётр.

Я смущённо отлипаю от Нажинского и беру Ромку за руку. Будто погружаюсь в тень Ярослава, предпочитая дальше всё решать ему. И мне это приятно. Пусть он позаботится о нас с сыном, потому что я, оказывается, действительно устала быть сильной и главной. Особенно в эти два дня.

— Спасибо вам, — Ярослав подходит к леснику и протягивает ему руку, а тот крепко пожимает её в ответ. — Я у вас в неоплатном долгу.

Пётр кивает в ответ и улыбается. И улыбка эта делает его чем-то похожим на большого, ещё весьма молодого, деда Мороза.

— Береги свою жену, мужик, она у тебя сильная, несмотря что сама как аленький цветочек. Я таких мало видел.

— Обещаю, — кивает Ярослав.

Они снова пожимают руки, Пётр салютует мне и машет Ромке, а потом садится в свой рычащий недовольно джип и уезжает восвояси.

— Рада, что вы нашлись, София. Мы всем отделом волновались, — кивает, улыбаясь, женщина.

— Спасибо, — киваю ей в ответ. — Простите, вы… может это и нетактично, но так похожи на секретаря Ярослава. Сёстры?

— Это долгая история, — усмехается Нажинский. — Дома расскажу. А теперь поехали уже домой.

— Да, поехали домой, — киваю, впервые действительно ощущая домом его квартиру.

43

— Ты был не обязан, — говорю тихо, понимая, что он ведь действительно мог выбрать не нас и не каждый бы его за это осудил. — «ГеоГорИнвест» — компания, которую ты вырастил такими усилиями после руин, что остались тебе от отца. Это годы работы.

Нажинский обнимает меня сзади. Рома уже час как спит, а мы стоим у окна, вглядываясь с высоты, как пушистый снег кружится и тихо падает вниз. Небо такое же набитое снегом, как и вчера, но оно не кажется тяжёлым, а скорее пушистым и каким-то уютным.

Или это мне в объятиях Ярослава так уютно.

— Ничего нет важнее и дороже вас, София, — отвечает так же тихо. — Я даже не колебался. Оно само так ясно в голове стало, как белый день. Да и тем более, обошлось.

Сейчас такой интимный момент. Мне кажется, мы с Ярославом по-настоящему стали близки именно сейчас. Рухнули последние преграды и недопонимания. Его поступок — отказаться от всего, не разбираясь, ради меня и сына, меня по-настоящему поразил и впечатлил.

— Рома очень гордится тобой, обожает просто. Потому что ты действительно этого заслуживаешь.

— А ты? — спрашивает едва слышно, а в голосе пробивается надежда. Интересно, его кто-нибудь когда-нибудь хотя бы за что-то вообще хвалил?

Я разворачиваюсь и смотрю ему в глаза. Готова сказать то, что тёплым электрическим шаром пульсирует в груди в последнее время, а сегодня обрело чёткие, понятные границы и формы.

— А я тебя люблю, — говорю прямо. — И горжусь, конечно же, тоже.

Его глаза загораются почти осязаемыми, невероятно сильными эмоциями. Будто светом каким-то горят изнутри. Грудь вздымается, и вдруг он часто моргает. Наверное, из глубины его сильной мужской души наружу в кои то веки попросились слёзы.

И я совсем не считаю это признаком слабости. Я наоборот, считаю проблемой, что мужчины зачем-то запретили себе плакать. Осознание и выражение своих чувств ещё никому не повредили. То же я и сыну говорю: больно или обидно — плачь. Это лучше, чем давить в себе, задыхаться от боли и черстветь, покрываясь бронёй, которая ведь не только защищает, но и является иногда тяжкой ношей и ранит близких.