Маша Малиновская – Непреднамеренное отцовство (страница 36)

— Малыш, я сама едва ноги передвигаю, — присаживаюсь перед ним прямо на снег. — Но нам нужно идти. Скоро начнёт темнеть, а мы всё ещё не дошли до остановки или хотя бы до дороги.

Мы действительно идём уже достаточно долго, часа два минимум. Ещё и по снегу. Но ни остановки, ни хотя бы одной машины так и не встретили. Я стучала в несколько домов, мимо которых мы проходили, но мне так никто и не открыл. Даже в том, из трубы которого вверх тянулся слабый дымок. Может, хозяин не слышал, а может, уехал. Или же просто решил не открывать: места глухие, мало ли кого сюда в разгар зимы занесло.

Мысль о том, что придётся вернуться в тот дом, пугает, но ещё страшнее думать, что до ночи мы так и не выйдем к дороге. А если и вернёмся, то что дальше? Уже сутки прошли, а за нами никто так и не приехал. Ни Ярослав, ни Артём.

— Давай чайку по глоточку и дальше, солнышко? Хорошо? — уговариваю Ромку, но и себя тоже.

Ромка угрюмо кивает и вытирает нос, едва слышно всхлипнув. Я обнимаю его и крепко целую в щёку. А у самой щиплет глаза, приходится зажмуриться, пока он не видит, крепко-крепко.

Мы справимся. Нас двое. Я и мой сын — мы сила!

— Держи, сынок, — озябшими руками достаю из рюкзака термос и откручиваю крышку, плещу туда чаю. Уже около трети осталось, себе определяю всего глоток, а остальное пусть Роме будет.

Ромка обхватывает ладошками и подносит ко рту. Дует на чай, разгоняя пар, а потом понемногу, маленькими глоточками выпивает.

Надо идти. Я упаковываю термос обратно, вручая Ромке несколько печений. Он поднимается, кладёт их в карман куртки, но вдруг на его личике отражается испуг.

Я даже отреагировать не успеваю, когда слышу рядом горячее дыхание. Не человеческое.

Не знаю, какие древние реакции включаются во мне, но действую я моментально. Бросаюсь на Ромку и валю его на снег, закрывая собой, пока огромный пёс цепляет меня своим мохнатым боком.

Сворачиваюсь клубком, пряча сына под собой, зажмуриваюсь от жуткого рычания и зловония, исходящего из собачьей пасти, клацнувшей над головой.

Боже, неужели это и есть конец? От огромной псины не спрятаться и не убежать даже самой, не то что с маленьким ребёнком. Ещё и по снегу. Да и некуда бежать.

— Мама, — тихо всхлипывает Рома и начинает плакать, цепляясь пальчиками за воротник моего пальто.

Молчу, сжимаясь над ним в ожидании болезненного укуса, но пёс лишь рычит, стоя над нами. Ничего не происходит, но пошевелиться я боюсь.

— Рик! Фу! — слышу громкий низкий окрик, а пёс тихо поскуливает над нами, перетаптываясь, и отходит на несколько шагов.

Но я всё равно остаюсь неподвижной. Снег обжигает руки и лицо, но сейчас я совершенно на это не реагирую. Кажется, что стоит мне дёрнуться, и пёс вцепиться в меня или, не Бог, в Ромку. Поэтому так и остаюсь без движений, пока не слышу ближе мужской голос, приказывающий собаке отойти.

— Вы как? — мужчина приседает рядом. — Целы? Помощь нужна?

Я, дрожа всем телом, наконец сползаю с Ромы, всё ещё с опаской поглядывая на здоровенного мохнатого кавказца, присевшего у ног хозяина, но всё же смотрящего на нас настороженно. Тяну сына к себе и крепко прижимаю.

— Не бойся, малыш, у собаки есть хозяин, — шепчу, поглаживая по спине.

— Рик без команды не тронет, но напугать может, да. Мы как раз дежурили по предлеску. А вы вообще как тут оказались-то? — спрашивает мужчина.

— Заблудились, — отвечаю осторожно, рассматривая незнакомца и продолжая прижимать к себе ребёнка.

Мужчина крупный, лет под пятьдесят. На нём массивная тёплая куртка защитного цвета, ватные штаны и тёплая меховая шапка, а на лице короткая, аккуратно стриженная борода с уже преобладающей сединой.

— Далековато прогуляться вышли, — прищуривается мужчина, а в глазах проскальзывает недоверие. Но он имеет на него право, как и я. И, кажется, за мной он это право тоже признаёт. — Обидел кто?

Не знаю, кто он и откуда. Но мне почему-то кажется, что плохого нам с сыном он ничего не сделает. Это всего лишь внутреннее ощущение, ни на чём не основанное, но я ему доверяю. Да и выбора-то нет. Лучше бы прислушалась к себе, когда Бразинский в машину сесть предложил. Если бы отказалась, не думаю, что силком бы заталкивал. Но тогда я свой внутренний голос, сигналящий, что что-то не так, неправильно, не послушала.

Да и сил уже совсем нет. Я просто опускаю глаза, и мужчина это всё понимает.

— Целы? — спрашивает тише, но серьёзнее.

Я в ответ киваю и смотрю открыто. Хочется прошептать «не обижайте нас», но при сыне не решаюсь, он и так чувствует, что я на пределе. Это пугает его.

— Ну вставайте, а то на снегу холодно, — он встаёт сам и помогает подняться нам. — Замёрз, пацан? Устал? Давно, наверное, топаете.

Ромка кивает, и мужчина подхватывает его на руки, будто тот совсем ничего не весит.

— Меня дядя Петя зовут. Я лесник. Мой дом чуть дальше, — объясняет мне и Роме. — Сейчас вас отведу к себе, отогреетесь, поедите, а потом отвезу на станцию, там электрички в город мотаются. Вам же в Москву?

— Да, — снова киваю.

— Деньги есть? — спрашивает, а я даже теряюсь сначала. Вспыхивает тот самый страх из девяностых, когда мама строго настрого говорила не считать деньги при посторонних.

— Карта. Билеты смогу купить.

— Ну и отлично.

Он идёт размашисто, будто и не по снегу вовсе, а я пытаюсь успевать за ним. Ромка повис на плече дяди Пети тряпочкой и уже моргает медленно, готовый уснуть.

Этот мужчина и то, что мы его встретили — подарок небес. Именно так я предпочитаю думать, чтобы не сходить с ума от страха, что сейчас иду с ребёнком в лес в какой-то дом к какому-то незнакомцу.

42

— Входите, — лесник отпирает массивную дверь своего дома и ставит Ромку на крыльцо.

Я сжимаю в своей ладони ручку сына и переступаю порог. Почему-то представлялось как в рассказах Некрасова: стол у окошка, лавки под выбеленными стенами и высокая печь с лежаком. Но на деле всё оказывается вполне современным, хотя и достаточно простым. Дом похож на тот, в который нас привёз Бразинский, и это, конечно, вызывает неприятные ассоциации. Но я говорю себе, что это просто совпадение. Дома, по-видимому, просто строили в округе по одному или по схожему проекту. А это просто мои эмоции, строение же не виновато, что одно из них принадлежит такому мерзавцу, как Бразинский.

Вижу, что у порога стоит полка с обувью, говорю сыну, чтобы снял сапожки и разуваюсь сама. Приятное тепло окутывает, и мои щёки сразу начинает пощипывать от прилива крови.

— Замёрзли? — спрашивает Пётр, наблюдая, как Ромка блаженно прикрывает глаза, протягивая руки в гостиной к камину.

— Угу, — кивает сын. — И устали.

— Ну ещё бы, столько по снегу нечищенному топать. Ещё и одёжки у вас на рыбьем меху. Давайте, мойте руки и за стол.

В кухонной зоне мы с сыном моем руки над раковиной и усаживаемся за продолговатый деревянный стол, накрытый прозрачной силиконовой клеёнкой.

Через пару минут на стол перед нами ставят две дымящиеся миски щей с приличными кусками мяса, нарезанный хлеб и вполне себе магазинную колбасу.

Интересно, тут вообще далеко в округе магазины? Ладно летом, когда горожане приезжают на дачи, а вот сейчас? Или он за хлебом, колбасой и прочими продуктами и благами цивилизации в город ездит? Далеко.

Щи оказываются очень вкусными. Даже Ромка, который не особенно охотно ест первое, поглощает с аппетитом. Только ложка и мелькает.

Конечно, у меня внутри царапается недоверие. Но всё же я благодарна Богу, что встретила лесника. Иначе могло произойти всё что угодно.

— Сейчас позвоню на станцию, узнаю, во сколько электричка на Москву, — говорит Пётр. — Оно метёт, и у них сбоит расписание.

Пока мы с Ромой пьём тёплое молоко с овсяным печеньем, лесник звонит на станцию по проводному телефону. Связи здесь так и нет. Но я вдруг обнаруживаю, что сообщение, которое я отправила Ярославу вникуда утром, прочитано! Сотовую где-то на секунду пробило, наверное, и моё сообщение улетело. И он прочитал! Вот только ответить не ответил. Точнее, уверена, что попытался, но связи-то нет.

А значит, что он точно в курсе. И ищет нас, я уверена. Или, по крайней мере, знает, с кого спрашивать.

Тревожная мысль о том, что он может нас искать в том домике, а мы ушли, начинает биться внутри. Вдруг я ошиблась, и не стоило уходить? Нужно было подождать. Но с другой стороны, мало ли кто мог приехать туда до Ярослава.

— Сегодня последняя электричка ушла, — сообщает Пётр. — Ложитесь спать, завтра к семи на станцию отвезу вас.

Беспокойство усиливается. Оставаться тут на ночь мне совсем не хочется. А что если лесник и Бразинский заодно? Если у Артёма тут дача, то наверняка же лесник в курсе, кто живёт в районе его владений.

Подозрительность растёт и разбухает как дрожжевое тесто. Я ещё раз проверяю связь, но снова убеждаюсь, что там пусто. Набираю Ярославу ещё одно сообщение в надежде, что оно так же как-то пробьётся.

— Наверху есть кровать, в шкафу свежие простыни. Я лягу внизу на диване. Укладывайтесь пораньше, вставать завтра рано, до станции надо ещё доехать, а погода вон какая.

Я не спорю. Только молюсь про себя, чтобы не было подвоха. Напряжение селится в каждой мышце, и даже когда я, убрав после себя и Ромки посуду и перестелив постель, ложусь рядом и обнимаю его, ощущается. Будто саднит. Непроизвольно прислушаваюсь к каждому звуку в погрузившемся в тишину чужом доме. Даже ловлю себя на том, что дышать стараюсь тише.