Маша Ловыгина – Шишимора (страница 28)

Татьяна в бане второй день лежала. А баня холоднючая, топят ее раз в неделю, выстывает быстро на таких морозах. Еще три дня до помывки, а там, глядишь, и обратно в избу позовут. А может, и нет. Никто об ней за столом даже не вспомнил.

Прасковья щеколду сняла и внутрь вошла. Черно, хоть глаз выколи. Нащупала ногой скамейку, поставила кружку. Затем рукой поверху повозила, вот и спички, и свеча. Негнущимися пальцами зажгла огонь.

— Кто здесь? — Голос у Татьяны слабый, сонный. А что еще делать, только в беспамятстве лежать, ждать, когда или утро наступит, или околеешь.

Огонек разгорается, и от света его вроде даже теплее становится.

— Парашенька, ты?

Прасковья пока свечу на печке крепила, все пальцы горячим воском облила. Но ей эта боль и не боль вовсе.

— Миленькая, зачем же ты пришла? Прознают, ругаться будут!

Бледное лицо Татьяны отдает синевой. Смотришь на нее и понимаешь: не вытянет. Глаза нехорошо блестят. Прасковья ладонь к ее лбу приложила и сразу потек по ее руке жар, так что сердце в комок сжалось. А жалеть нельзя. На все воля божья...

Сунула Татьяне съестное, а та даже не посмотрела. Только молоко выпила с жадностью. Потом за руку Прасковью схватила, притянула к себе и губами в нее уткнулась. Зашептала, а зубы-то стучат!

— Девочка милая... Добрая ты... Позволь, скажу тебе кое-что... Не приходи ты ко мне, не надо. Если б ты только знала... Плохая я, очень плохая! Я ж беглая. Человека убила! Слышишь ли?

Прасковья руку выпростала и по голове ее гладить начала. Волосы что солома, жесткие, вся макушка в колтунах.

— Таких как я — клофелинщицами называют. Уголовницы мы со Светкой. Однажды к одному барыге домой пошли, а там... Отравила я его, понимаешь? Сердце у него отказало. А у меня сын маленький, родители старые, больные. Что принесу, продам или обменяю. На работе копейки, не проживешь. Как же мне в тюрьму-то? Это меня Светка подвела под монастырь. Говорила, все просто: мол, дашь ему выпить. Он заснет, а проспится, ничего не вспомнит. Только он повалился, захрипел... Светка барахлишко прихватила и деру. И я за ней. Видели нас, понимаешь? Повелась я за быстрыми деньгами... Дура! Уж лучше бы в тюрьму села... Своим сказала, что на заработки поехала, на стройку подалась, а сама сюда. Думала, отсижусь и обратно вернусь. Куда там...

Прасковья глаза закрыла. Вот бы ей, Таньке-то, бабку Гмырю послушать, про тюремную жизнь. Да нет Гмыри, пеплом по воздуху развеялась, только голос ее и смех скрипучий помнится.

— Я, знаешь, чего думаю, что кончено все со мной. Оно и ладно, может, господь простил, раз ты здесь? Слышала я, что есть люди-ангелы, такого встретишь и, считай, святой водой умылась. Вот ты молчишь, а мне от твоего молчания тепло и хорошо. Дементий этот — черт! Помяни мое слово! Поначалу-то в глаза смотрит, слова хорошие говорит. А на деле что же получается?.. Ты ведь тут давно, да? Ничего из той жизни не помнишь? А я тебе расскажу...

Потрескивает свеча, вокруг нее золотистый ореол мерцает. Голос Татьяны все тише и тише. А Прасковья каждое слово ловит, и перед глазами ее то дома каменные встают, то машины гудят... Мальчишки запускают бумажные кораблики и женщины с колясками по дорожкам шагают. А дорожки ровные, вокруг них цветы. И где ж такая красота? А еще песни из окон звучат...

— Когда весна придет, не знаю... пройдут дожди... сойдут снега... Но ты мне, улица родная, и в непогоду дорога... — сипло затянула Татьяна и всхлипнула.

Что-то совсем ей плохо, вздохнула Прасковья. Старая попона на ней тяжелая, вонючая, хорошо, хоть ее кинули. Как собаке. Да собаки у них лучше живут. По злости щенков отбирают и оставляют. Уж больно отец Дементий их любит.

— Всякую бабу он может к себе забрать... — донеслось до нее. Затем раздался булькающий кашель. — А ему молоденьких хочется. Мать-то у тебя как, красивая была?

У Прасковьи пальцы вдруг в кулак сжались, зажали Танькины волосы. А та и внимания не обратила. Говорит срывающимся свистящим шепотом, и запах такой страшный от нее...

— Здоровый мужик, такой любую изведет... Сколько их померло вместе с детишками... Ой, дуры... Ты беги отсюда... Глянь, там небо синее, что ли?

Татьяна попробовала приподняться, но тут же без сил упала обратно на скамейку.

Прасковья сглотнула соленый ком и кивнула. Татьяна улыбнулась.

— И правда... Небо! И Солнце! Ты глянь! Жарко ка к... Сейчас бы искупаться... Пойду сына позову, на речку сходим...

Убрала ладонь с ее головы Прасковья только тогда, когда поняла, что Татьяна больше не дышит. Свеча в тот же миг вдруг взвилась, заметалась и погасла.

Так и не узнала Прасковья, где ее родители и сын живут. А и узнала бы, что проку? Рассказать им обо всем она все равно не сможет.

Погладила Татьяну по голове в последний раз, забрала еду и кружку, да и пошла обратно. Завтра с утра придет Галина, сама все увидит. Когда-нибудь и она ответит за это. А Светка, может, и раньше...

Глава 24

— Мам, мы куда идем?

— Куда идем мы с Пятачком — большой, большой секрет! — Аглая щелкнула сына по носу и оглянулась.

Занавеска в дверях библиотеки колыхалась, из-за нее слышались голоса: мужской извиняющийся и немного визгливый женский.

«Ну и жук!» — улыбнулась Аглая, подумав об Иване Петровиче

Они с Тимофеем развернулись и пошли в обратную сторону, чтобы затем свернуть к дому Новиковых, когда позади раздался короткий предупреждающий гудок. Аглая остановилась, завела сына за спину. Мимо них на малой скорости проехал темно-синий уазик, на заднем сидении которого, высунув язык, сидела большая собака. Вроде сенбернара. Водитель — около тридцати, но уже с посеребренными висками, и гладко выбритым лицом — подался вперед и посмотрел на них через открытое пассажирское окно. Голубая рубашка резко контрастировала с загорелой кожей шеи и крепких рук. В салоне с надрывом звучал голос Шарля Азнавура.

Аглая замерла, проводила машину растерянным взглядом и опомнилась только тогда, когда уазик уже почти доехал до площади. Она испытала странное чувство, будто знала этого человека, но тут же признала, что никогда до этого его не видела. Просто, наверное, он напомнил ей кого-то, вот сердце и дрогнуло.

Подул приятный ветерок, над селом заливисто зазвенели колокола. Солнце двигалось к горизонту, на синем небе появились вкрапления розового и сиреневого. Аглая покрутила головой, пытаясь понять, откуда идет звук, потому что еще плохо ориентировалась. Она вышла на дорогу и поняла, что та ведет к холму, мимо которого они ехали в Спасское. А значит, именно там и находится местный храм.

Хлопнула дверь библиотеки. На ходу накидывая на голову платок, Ольга Лаврентьевна защелкнула дужку замка. Иван Петрович топтался рядом, удрученно помахивая своим «свадебным букетом».

— И чтоб духу твоего здесь больше не было! — ругалась женщина. — Стыдобища! Что люди скажут?

— Да я ведь не со зла! Цветы хоть возьми! Для красоты!

— Для красоты? — взвыла Ольга Лаврентьевна, но заметив Аглаю, понизила голос: — Дома себе такую красоту устраивай! А мне не надо!

— А чего надо-то? — совсем приуныл дед.

— Ничего! Отойди, я на службу опаздываю! — отрезала женщина и зашагала вверх по дороге.

— М-да... — развел руками Иван Петрович. — Хотел порадовать, а оно, вишь, как получилось...

— Ничего, в другой раз получится! — решила поддержать его Аглая.

— Не будет другого раза! — вздернул бороду старик и глянул на часы. — Мы народ гордый. Ох, елки-палки, я ж опаздываю! Родька поди уже подъехал с проводами. Все, покеда, Аглаюшка! Вы тоже на службу шли?

— Ну, вообще-то мы... — Аглая кивнула. — Да, хотели зайти!

— Ага. Ну, чего ж не сходить? Вот, бери. Там есть куда оприходовать, — сунул ей букет Иван Петрович.

— А который час, не подскажете?

— Без четверти пять! Слышь, трезвонят? Скоро служба начнется! Как вам уха-то?

— Шикарная! И котлеты тоже!

— А я что говорил? Все, понесся!

Старик рысцой отправился восвояси, а Аглая, подумав с минуту, отправилась в церковь. Конечно, ее ждали в доме Новиковых, но... Что-то вдруг вспомнилось, как они ходили с бабушкой в храм. Так что, можно сказать, ноги сами понесли.

На холме она увидела поднимавшуюся Ольгу Лаврентьевну и еще несколько человек. Деревья вокруг церквушки были подстрижены, маленькие купола отливали золотом.

Подняться они не успели. Снова раздался автомобильный гудок и возле них остановился внедорожник.

— Эй, молодежь, а вы куда намылились? — помахала им солнцезащитными очками Ирина.

— Привет! Мы хотели до церкви дойти, — ответила Аглая.

— Тетя Ира, а я знаю, кто ты! — влез в разговор Тимофей.

— И кто же? — подмигнула Ирина.

— Тимоша, надо говорить «вы», — поправила сына Аглая.

— «Вы» говорят тетушкам, а я... — Ирина сдунула упавший на лоб белокурый локон.

— Фурсетка! — радостно закончил за нее мальчик.

— Тимоша! — выпучив глаза, шикнула на него Аглая.

— Кто? Прости, я не расслышала, — высунулась из окна Ирина.

— Красивая женщина! — показал большой палец мальчик.

— Ты подумай, какой, а? — ахнула та. — Дамский угодник! Ой, подружка, берегись, дождусь, когда подрастет, и замуж за него выйду!

— А как же Кирилл?

— Уж и пошутить нельзя! Ладно, буду Тимоше тетушкой! Короче, вы идите, погуляйте. А потом к нам. Я масочки купила, красоту наведем! Часа вам хватит?