Маша Ловыгина – Шишимора (страница 27)
— Я тут два часа в день, с трех до пяти, — добавила она и положила книгу на шаткий столик.
Аглая провела пальцем по изодранному корешку.
— А где тут можно купить самоклеящуюся пленку? — спросила она.
Щеки Ольги Лаврентьевны порозовели.
— Я поищу, — Аглая положила книгу в пакет к рисунку и яблоку. — А не найду, простой бумагой подклею.
— Мне ведь не до того, — пробурчала женщина. — Дел много. Я ведь и в поселковом совете, и вообще... Хозяйство одна веду. В этом доме и живу, тут и библиотеку устроила. А что, пусть народ читает, к культуре приобщается! А то, понимаешь... — она махнула рукой. — Государство держится на культурных людях. И на работящих. Вот когда оно все вместе склеивается, то и страна процветает.
— Согласна, — кивнула Аглая. В политике она была не сильна. — Я слышала, у вас и музей есть?
— Да какой музей, так... Старая утварь, фотографии. Народ, когда уезжает отсюда, вещи выбрасывает, в основном. А я подбираю. Жалко.
— А где можно посмотреть?
— Да тут, вон, за дверью.
И действительно, за неприметной дверью расположился не музей, конечно, а скорее антикварная лавка. Чего тут только не было: и самовары, и топоры, и вышитые полотенца! Интересно, но пыльно.
— А можно еще вопрос? — обернулась Аглая. — Про усадьбу? Мне тут Иван Петрович сказал, что...
— Кто? Петрович? И что этот черт болтливый вам рассказал? — прищурилась Ольга Лаврентьевна. — Ну-ка, ну-ка?
— Про фонтан. Про Марьюшку. Про то, как один барчук влюбился, а потом...
Женщина положила руку на грудь и закатила глаза:
— Каждый раз одно и то же! У нас тут про эту усадьбу чего только не говорят! Не верьте вы в эту чушь! Все это чистой воды вранье.
— Да?
— Конечно! Это же Новиков, дед ихний всю эту хиромантию замутил. Ему, видите ли, ни быть, ни жить, надо было к себе внимание привлечь. Ну, то есть, к усадьбе. А я здесь всю жизнь прожила, мне мать моя рассказывала, что раньше в усадьбе сначала дом политпросвещения был, потом хотели пионерлагерь обустроить. Или интернат, не помню. Но что-то не срослось. Или денег не хватило, не знаю. И тут Новиков объявился! Барин, едрена кочерыжка!
— Не нравился он вам?
— Никому он не нравился. Жена у него хорошая была, тут ничего не скажу.
— Не хотите, чтобы Новиковы отель открыли?
— Да пусть делают что хотят! Лишь бы по уму. Пашка-то вроде неплохой мужик, а сестрица у него та еще профурсетка.
— Она актриса, культурный человек, — возразила Аглая.
— Н-да? И в каком это кино я ее видела? Профурсетка!
Тимофей подергал Аглаю за пакет:
— Мам, а что такое фурсетка?
— Женщина такая. Красивая. Которая не всем нравится.
Щеки Ольги Лаврентьевны стали пунцовыми.
— Ладно, бог с ними. А вы поменьше всяких там слушайте. Это ж подумать только, привидения, духи... Тьфу! В церковь лучше сходите. Отец Зосима вам быстро мозги на место поставит.
— Мам, а у меня мозги на месте? — прошептал Тимофей и поднял на нее испуганный взгляд.
— На месте, не переживай.
В эту минуту от двери послышалось покашливание, а затем, сдвинув сетку, словно театральный занавес, возник букет нежно-розовых искусственных роз, а следом за ним Иван Петрович.
— Так сказать, за неимением свежих, прошу принять от меня...
Заметив Аглаю, старик стушевался и спрятал букет за спину.
— Здрасьте вам, Аглаюшка! Тимоша! Как живете-поживаете? А я тут мимо шел, на кладбище... прогуляться... а тут вы...
— Вот и шел бы ты, Иван Петрович, на кладбище! — рявкнула Ольга Лаврентьевна.
Пользуясь моментом и едва сдерживая рвущийся наружу смех, Аглая бочком обошла старика и, вытолкав сына, покинула библиотеку.
Глава 23
Ели-то молча, однако скребли деревянными ложками так, что только стук стоял. Ложки те дядька Мишаня стругал. Странный мужик: то петухом заорет, то как болванчик головой кивать начинает. И лыбится беззубым ртом. Душевная болезнь у него. Сам-то хоть и дурачок, а стругает ловко. Только шкурить не любит. И то верно, зачем? Бабы ведь без дела сидят. Не хотят язык занозить, пущай песочком затрут.
Каждый раз Прасковья думала, зачем так изгаляться? Ведь были же раньше другие ложки: гладенькие. И гнулись, если поднажать. Как их... а-лю-ми-невые. А потом их собрали и девали куда-то. Отец Дементий повелел к истокам возвращаться. Мало им того, что на соломе спят.
Сидит Прасковья за столом, одну картошку жует, а вторую незаметно в карман кладет. И лепешку туда же. Сама глазами туда-сюда шныркает, следит, как бы кто не заметил. Но никто на нее не смотрит, не до того. Всей радости — пузо наконец набить. На столе и грибы моченые, и капуста с клюквой, лук из подпола достали, начистили головок десять. Без лука да чеснока зимой никак.
Прасковья потянулась и взяла луковицу, что покрупнее. Вгрызлась в нее, по губам белый сок потек, а из глаз слезы. Вот и славно, вот и хорошо... Потому что держать слезы в себе мочи нету. В соль бы окунуть, да ведь ту соль Лешка принес, когда в общину вернулся. Ажно в горло она теперь не лезет! Получается, он дорогу знает до того места, где другие люди живут. Знает, но не скажет. И она ни о чем его больше не спросит. И в сторону его даже не глянет.
Изверг... Леший, а не Лешка!
Как же внутри все огнем горит! И мысли, мысли окаянные дыры в глазах прожигают. Знала бы тетка, о чем Прасковья думает, шваркнула бы по ее голове чугунной сковородкой. А и убила бы, все лучше.
Соли все-таки надо, и что, прямо в карман сыпануть? Грибов не кинешь, ткань намокнет. Яйцо бы еще вареное, но далеко лежит. Прямо рядом с теткой.
— Корову доила уже? — зыркнула на нее Галина. — Принеси молочка-то и всем налей понемногу. Чай не оскоромимся.
Женщины одобрительно закивали.
Светлана к ним теперь в избу перешла, видать, Галина позвала к себе поближе. А Прасковья в ее сторону и глядеть не хочет, но все равно ловит каждое движение, и оттого в ней ненависть еще сильнее разгорается.
Она кивнула и вылезла из-за стола. Взглядом зацепилась за кружку и с собой прихватила. Плеснула наперво в нее молока и оставила в хлеву, в темном месте, сверху дощечку положила, чтобы мышь не пробралась. Стащила с шеи платок, завернула в него картофелину, надкусанный лук и кусок лепешки, да там же схоронила в сене. Ведро в избу принесла и в кувшин налила.
Пока молоко за столом разливала, даже рука не дрогнула. Только когда рядом со Светланой оказалась, едва сдержалась, чтоб в ее кружку не плюнуть.
— Какие ж у тебя волосы красивые, Прасковья, — сказала та и рукой к ее косе потянулась. Облапила и дернула, будто веревку. Глаза раскосые, завидущие. — И сама ладненькая. Галь, сколько ей годков-то?
Тетка качнула головой и бровями повела:
— Скоро девка в сок войдет.
— Вот и хорошо. Люба-то на сносях, живот на нос лезет, а как оно сложится...
— Как сложится, так и будет. На все воля божья.
Прасковья вздрогнула. Жирная молочная капля упала на стол. Светлана тут же смахнула ее пальцем и палец тот облизала.
Ну и ну, размышляла Прасковья, пока кувшин в подпол ставила и тряпицей его накрывала, а она-то все гадала, куда это Любка подевалась. Ведь все перед глазами маячила, а потом как корова языком слизала. Она постарше Прасковьи была, та еще теленку в нос дышала, а у Любки уж грудь выросла. В общину они вместе с отцом и матерью пришли. Только те друг за другом по осени год назад померли. В их избу потом других поселили, а Любка, значит, к кому-то переехала. Или мужа ей отец Дементий назначил? Что ж, за всеми не уследишь, да и не хочется. Тяжко на душе. Как будто булыжником придавило. А хуже всего, что из-под того булыжника не кровь сочится, а чернота. Сначала боязно было, а потом ничего... горечь-то полезнее сладости...
Прасковья усмехнулась и полезла обратно из ледяного погреба. Окинула взглядом стол: а там уж ничего и не осталось, одна картофельная кожура и яичная скорлупа. Славно бабоньки постарались, чтоб им кусок поперек горла встал.
Как спать стали укладываться после молитвы, Прасковья замешкалась, а потом к двери пошла.
— Чегой-то? — Рука Галины замерла над свечой.
Прасковья за живот схватилась, лицо скривила.
— А, ну иди... Смотри там, не застудись. Тулуп накинь!
Заботливая какая. Прасковья завозилась с тулупом, а как Галина отвернулась, дверью хлопнула, а сама в нее не пошла, а в хлев юркнула. Там свои припасы достала и побрела в темноте к окошку. Оно маленькое, только изнутри открывается, а ей много и не надо. Так-то бы через воротца выйти, да шуму много наделаешь. Поставила кружку на деревянную колоду, сначала тулуп скинула, потом сама вылезла. Оделась, кулек проверила, за кружкой перегнулась. Животина внутри зашевелилась, козы тихонько заблеяли.
«Ну-ка спите!» — приказала Прасковья и в темноту пальцем погрозила. Затихло. Слушаются они ее.