Маша Ловыгина – Седьмой гном (страница 28)

— И правильно, — подхватился Щербинин, — потом не развернешься. Кстати, тут где-то и муж Амалии Яновны похоронен. — Худрук покрутил головой, но потом махнул рукой.

Они зашагали к автобусу.

— А кто был ее мужем? — спросил Макар.

— О, он был прекрасным художником. Несколько его работ в нашем городском музее висят. Рекомендую посетить и ознакомиться. Квартира, между прочим, его.

— Понятно… Получается, у него наследников не осталось? Если честно, как-то неудобно принимать наследство, которое, собственно, принадлежало чужой семье…

Щербинин пожал плечами:

— Получается, что так. Я врать не буду, не знаю подробностей.

Чердынцев бросил косой взгляд на Щербинина, но тот, кажется, говорил правду.

Когда стали вытаскивать гроб, Макар нервно сглотнул. К счастью, тот был закрыт. Присутствующие быстренько расхватали венки и сейчас, дрожа от холода, переступали с ноги на ногу в ожидании погребения.

Речей уже не было. Провожающие гуськом направились к нужному месту. Два крепких парня в теплых засаленных телогрейках стали опускать гроб с Горецкой в могилу. Щербинин подтолкнул Макара, чтобы тот бросил замерзший ком, а следом за ним потянулись и остальные. Чердынцев разглядывал лица бывших коллег Горецкой, но не испытывал должного случаю горя. Тревога, поселившаяся в его душе, была гораздо сильнее и касалась совершенно других людей.

— Вы напряжены, Макар Дмитриевич, — заметил Щербинин. — Не стоит так переживать. Она прожила долгую жизнь, — худрук достал из кармана влажные салфетки и предложил Чердынцеву.

Макар смотрел на то, как постепенно уменьшается гора серо-ржавой земли рядом с могилой, но перед его глазами опять стояли Серафима с мальчиком. Чердынцева мутило от осознания собственной никчемности и невозможности сделать что-то, что приблизило бы встречу с ними. Словно в полусне, промерзший насквозь, он оцепенело стоял в нескольких метрах от последнего пристанища Горецкой и хотел лишь одного — найти Симу и ребенка и броситься перед ними на колени. Впервые этот жест не казался ему пафосным — за этой девушкой он пополз бы на край земли, вымаливая прощение.

Все закончилось — земляной, вперемешку со снегом, холм заложили венками, воткнули табличку с именем.

— Вы уж насчет памятника сами решайте, — шепотом проговорил Щербинин. — Крест, может… Или стелу…

— Да, я потом решу… — так же шепотом ответил Макар, с трудом двигая губами.

Сев в автомобиль, он включил обогрев. Худрук нахохлился как воробей — от холода у него мелко дрожала челюсть. Указывая Макару дорогу, он притоптывал подошвами и растирал ладонями колени, пытаясь скорее согреться.

В кафе было уже накрыто. Макар не помнил, про какое количество мест говорила ему Марьяна, да это и не имело значения. Кроме Вершинина он никого не знал.

Чердынцев положил телефон рядом с собой и рассеянно возил вилкой в тарелке. На столе пятном выделялось фото Горецкой, которое, по всей видимости, было взято из театрального вестибюля. Макару было не по себе от взгляда темных с прищуром глаз, от хищного с заметной горбинкой носа и острого подбородка.

Зазвенела посуда, застучали столовые приборы, послышались негромкие разговоры. Чердынцев чувствовал, что никто из присутствующих, по сути, не мог сказать ничего хорошего о почившей. Говорили о таланте перевоплощения, о богатом тембре голоса, но как о человеке практически ничего.

Когда стали разносить горячее, дверь в зал приоткрылась и показалась голова Ерохина. Макар помахал ему с места, указывая на соседний пустующий стул, но следователь точно так же поманил его к себе.

Кровь ударила Макару в голову. Вскочив, он кинулся вон из зала.

— Что? Ты нашел Серафиму? — вцепился он в плечи следователя, как только оказался за дверью.

— Ты в порядке? — нахмурился Ерохин.

— Я… — Макар отвернулся и быстро отошел к окну. "Нельзя ничего говорить. Вдруг это навредит Симе?" — решил он. — Что-то по Горецкой есть? — спросил уже спокойнее.

— Да запутал ты меня своими Амалиями, честное слово, — пробурчал Ерохин. — На, смотри, — он вытащил из кармана распечатки, сложенные в один файл.

Макар развернул один из листков к свету.

— Так… Штерн Ян Христофорович… Это кто, отец?

— Да. До войны работал врачом в Белгороде, женился. Семья, дочь.

— Понятно. Это я потом посмотрю. А тут что?

— По Горецкой, — удивился Ерохин.

— Ты не понял, Слава, Горецкая и есть Амалия Штерн.

Ерохин взял листки.

— Ну, наверное. Я толком не изучал еще. Замуж-то она вышла у нас в Добринске под фамилией Брусникина. Вот, видишь, запись?

Разворачивая страницы к себе, Макар выронил две, и они мягко спланировали на пол.

Чердынцев присел, сгребая их вместе, но тут же обратил внимание на серый оттиск старой фотографии. На ней были изображены серьезный мужчина в костюме и пенсне, строгая женщина с плотно сжатыми губами, и белокурая девочка с такими мягкими и нежными чертами лица, что на ум приходило сравнение с ангелом.

Макар дотронулся до изображения. "…Словно из другой эпохи… Да, именно так, по-другому и не скажешь…"

— Амалия Штерн… — пробормотал он и, поднявшись, разложил листки на подоконнике.

Ерохин встал рядом с ним, с недоумением следя за его действиями.

Как только Макар нашел фото Горецкой, взятое из ее паспорта, он несколько секунд то подносил, то отдалял его от себя.

— Слава, у тебя зрение хорошее?

— Не жалуюсь.

— Скажи, они похожи?

Ерохин повторил манипуляции, только что проделанные Макаром, и качнул головой.

— По-моему, два абсолютно разных человека. Нет, я понимаю, что с возрастом люди меняются, но… Форма лица, нос… Тут только специалист точнее скажет. А почему ты спрашиваешь?

Макар поднял на Ерохина растерянный взгляд и тихо проговорил:

— Слава, это не Амалия Штерн… То есть не Горецкая…

— А кто? — выпучил глаза остолбеневший Ерохин.

— Я не знаю… Черт, — Макар обернулся и посмотрел на дверь в зал. — Кого мы сейчас похоронили-то??

Глава 23 Серафима

Чувство тревожного ожидания очень скоро превратилось в слабость, которая разлилась по рукам и ногам и комом засела в груди. Кружилась голова и болели плечи. Сима провела подушечкой пальца по внутренней стороне руки и, почувствовав неприятное жжение, вздохнула. Первые признаки простуды были налицо, и оставалось только гадать, сможет ли организм побороть болезнь в зародыше.

Спустившись вниз, Сима вскипятила воду, добавила в нее сухих трав и чайную ложку меда. Затем вскрыла банку концентрированного молока и, разведя его водой, размешала с оставшимся с вечера картофелем.

Телефон в кармане, казалось, прожигал дыру. Она будто чувствовала, как он накаляется от напора звонков и смс, которые приходят от знакомых и незнакомых ей людей. Наверняка, Валечка Андреевна сходит с ума в поисках своей пропавшей соседки. Такая уж она — милая замечательная Валечка, готовая всегда прийти на помощь, понять любого и заранее простить, наверное, все что угодно. Она бы первая примчалась сюда, стоило только Симе обозначить свое местонахождение. Только вот следом за ней сразу же прибудут стражи порядка, и что получится из всего этого, одному богу известно…

Конечно, Валечка ни за что не оставит Илюшу, но где гарантии, что его отдадут именно ей, а не упекут в детский дом, пока будет идти следствие? И сможет ли Сима отстоять свое право остаться рядом с ребенком, не превратится ли она в девочку для битья, на которую можно будет повесить всех собак? Рисковать сыном было немыслимо и неправильно… Вот если бы у Ильи был отец, который бы в любом случае встал за него горой…

«Если бы ТЫ только знал, как мне сейчас плохо!» — глаза Серафимы наполнились слезами. Впервые за долгое время она лично обратилась к тому, чьего имени даже не знала. Впервые почувствовала такую боль, от которой сдавило виски и колюче сжало горло.

Если бы можно было все вернуть назад… Если бы можно было…

Все эти годы ей приходилось заставлять себя отрицать тот факт, что оба они должны были думать о последствиях своего спонтанного поступка. Но, приняв решение однажды, разве можно было повернуть все вспять? Нет, разумеется, она могла бы найти того парня — набраться наглости или смелости и прийти в гостиницу, выспросить у работавшей там пожилой женщины имя и фамилию симпатичного молодого постояльца. Но каждый раз, когда эта мысль закрадывалась в голову, Сима гнала ее и, сцепив зубы, шла дальше.

Пришла, называется.

Терпко пахнущая смородиновым листом вода обожгла сухие губы. Серафима сглотнула и бросила тоскливый взгляд в окно. Но сквозь горячую пелену слез она не увидела ничего, кроме белого снега.

Неужели ей придется стать такой же, как Горецкая? Отринуть от себя людей, замкнуться в себе, отказаться чувствовать человеческое тепло и участие? А как это объяснить Илюше? В детском саду у него друзья и любимые воспитатели. Он гордится матерью и рисует ее портреты, где у нее длинные, до самой земли, волосы и улыбка во весь рот. В последнее время на его рисунках все чаще стали появляться робкие наброски человека с короткой стрижкой. Увидев в первый раз нового персонажа, Сима спросила, кто это, а Илюша, сосредоточенно раскрашивая волосы незнакомца коричневым карандашом, тут же ответил:

— Папа, конечно! Ты что, не узнала, что ли?

Сима не нашлась, что ответить, лишь потрепала сына по макушке дрогнувшей ладонью и едва сдержалась от нахлынувших чувств.