Маша Ловыгина – Седьмой гном (страница 27)
В один из дней Сима набралась смелости и попросила актрису об одолжении:
— Амалия Яновна, я готовлю реферат к сессии. Он называется «Влияние генов на выбор профессии». Вот я и подумала, что ваш пример был бы наиболее интересным и значимым.
Горецкая вздрогнула и нахмурилась.
— Почему я? — в недоумении она уставилась на Симу. — Что за ерунду ты выдумала?
— Вы только послушайте, — Серафима разложила на гладильной доске наволочку и занесла над ней утюг. — Я никогда в жизни не могла представить, что познакомлюсь с настоящей актрисой! Вы для меня… да для всех, наверное, что-то вроде недосягаемой звезды. И я не шучу, — она пустила пар и стала выглаживать уголки, радуясь тому, что не только вывела Горецкую на беседу, но и слегка озадачила ее. — Мне кажется, вы бы могли выступать на самых известных сценах страны! А что? В Большом театре или во МХАТе… — Сима склонила голову на бок и посмотрела на портрет Горецкой. — Я когда слушаю вас, то…
— О бабке своей напиши, — сказала Горецкая, выдав кривую ухмылку, и тоже посмотрела на собственное изображение.
Сима коротко вздохнула.
— Ты, наверное, выпендриться хочешь? — хрипло продолжила старуха. — Смотрите, мол, какая я умная! Кем твоя бабка была? Учительницей… Чем тебе эта профессия не угодила? Скучная?
— Нет, что вы, — растерялась Сима, — просто такие способности, как у вас, далеко не каждому даются. Я очень уважаю профессию учителя, но актерство — это ведь…
— Лицедейство, притворство и вранье… — Губы Горецкой сложились в бледную линию, которую не спас даже толстый слой помады.
— Если вы думаете, что я хочу писать именно про вас, что назову ваше имя, то это не так, — торопливо пояснила Сима. — Странно, конечно. Ведь вы столько лет играли в спектаклях, и все вас знали, а сейчас вы будто бежите от этого…
— Я не бегу. Я уже… — Не договорив, Амалия Яновна тяжело поднялась из-за стола. — Когда-нибудь потом я расскажу тебе…
— Правда? — просияла Сима. — А фотографии у вас есть? Семейный альбом? Вы никогда не рассказывали про свою семью. Уверена, что история вашей жизни достойна книги!
Горецкая пошатнулась и ухватилась за край столешницы.
— Амалия Яновна, — тут же подскочила к ней Сима. — Врача? Воды? Может, форточку открыть? Это, наверное, от утюга! Вот я дурочка…
— Глупая ты, Сима…
— Глупая, глупая… — закивала Серафима. — Вы только скажите, что нужно сделать? Что вы хотите?
— Тишины, — оттолкнула ее актриса. — Сима, я хочу тишины. А ты иди…
— Я вас не оставлю! — упрямо заявила Сима. — У меня же еще белье не глажено… И пол я протереть хотела.
— Прошу тебя… — Горецкая схватила ее за запястье и сжала его. — Завтра я тебя жду.
В доме было тихо. Пугающе тихо. Только шорох трепещущих от сквозняка занавесок да легкое дыхание Илюши нарушали эту тревожную мрачную тишину. Осторожно, стараясь не разбудить сына, Серафима поднялась с кровати, машинально поправила одеяло и подошла к окну. Ничего не изменилось вокруг — замерев, стояли скованные морозом деревья и тонули в снегу дачные постройки.
Когда на следующий день Сима пришла к Горецкой, на первый взгляд все оставалось прежним. Актриса открыла дверь и сразу же ушла в комнату, откуда доносился звук работающего телевизора. Но как только Сима начала снимать обувь, стало понятно — актриса выходила из дома. Не поверив своим глазам, Серафима взяла сапог Горецкой и заметила под ним грязную лужицу.
— Амалия Яновна, вы куда-то ходили? — спросила Сима, заглядывая в гостиную.
Не отрываясь от просмотра программы, Горецкая указала пальцем за спину. На столе лежал детский песочный набор из ярко-синего пластика с изображением желтого льва. Сима удивленно повертела набор в руках и широко улыбнулась:
— Это что, для Илюши?
— Нет, тебе для уборки, — фыркнула старуха и, облокотившись на поручень кресла, прикрыла ладонью лицо.
Сима смотрела в окно на струящуюся поземку и мысленно прощалась с Горецкой: «Простите меня, Амалия Яновна, что не смогла проводить вас в последний путь… Я очень хотела и обязательно приду потом… потом…»
Глава 22 Макар
Серый автобус с надписью «Ритуал», появившись напротив театра, заставил Макара вздрогнуть и вспомнить о том, зачем он, собственно, здесь находится. Марьяна позвонила кому-то за его спиной и тихо сказала что-то вроде: "Ну где вы ходите, пора!". Затем подошла к Чердынцеву.
— Еще раз примите мои соболезнования, Макар Дмитриевич…
— Марьяна, — резко повернулся к ней Макар, — эта женщина была мне абсолютно чужим человеком. И если бы ваш муж не позвонил, то я бы даже не узнал о ее смерти. Вы можете думать что угодно, но…
— Я ничего такого не думаю, Макар Дмитриевич, — Марьяна дотронулась до его локтя. — Я даже где-то понимаю вас… — она отвела взгляд. — Но сейчас давайте сделаем все правильно?
Чердынцев перевел дыхание и коротко кивнул. Марьяна была права — какой смысл злиться на Горецкую?
Постепенно стали собираться люди. Члены труппы, чьи фотографии висели в вестибюле, и совсем незнакомые Макару люди. Альберт Венедиктович приобнял жену и сделал печальное лицо.
— Ну что же, Макар Дмитриевич, приступим?
Чердынцев развел руками, предоставив Щербинину руководить процессом. Он был так озабочен тем, что же произошло с Симой, что никак не мог отключиться от этих мыслей, и при этом совершенно заледенел от нервного внутреннего холода.
Директор театра — грузный, в возрасте мужчина — сказал короткую речь. Макар не вслушивался в его слова, разглядывая тех, кто стоял вокруг.
— Вам в автобусе, наверное, нужно поехать? — предложил худрук.
Чердынцев поежился и напрягся.
— С другой стороны, в машине теплее, да и подвезти можно кого-нибудь… — продолжил Альберт Венедиктович, поглядывая по сторонам.
— А вы со мной поезжайте, — подхватил Макар. — И Марьяну возьмем.
— Нет-нет, Марьяночке нужно домой. Дети одни. Сами понимаете…
— Конечно.
Жена Щербинина попрощалась с ними минут через пять, негромко уточнив, в каком кафе состоятся поминки. Замерзшими пальцами Макар тут же отстучал смс Ерохину.
На кладбище поехали лишь несколько человек. Макар то и дело смотрел на экран телефона в надежде на звонок или сообщение от следователя.
Двигаясь в сторону кладбища вслед за автобусом, Макар покусывал обветренные губы и совсем не следил за тем, что говорил Щербинин. Очнулся лишь тогда, когда тот, заявил:
— …могла бы! Определенно могла! У нее для этого было все. Как же можно было так наплевательски относиться к своему таланту?
— Простите, я задумался, — сказал Макар, поерзав на сидении. — О чем вы?
— Да про Амалию Яновну, про кого же еще? Сегодня только о ней…
— Угу, — вздохнул Чердынцев.
— Я говорю, могла бы Заслуженной артисткой стать.
— Прям так? И что помешало?
Щербинин поправил ремень безопасности.
— Да, собственно, ничего не мешало. Сама не хотела. У нас ведь в театре как?
— Как?
— Как и везде. Образование приветствуется, но связи частенько играют решающую роль. Талант и характер важны. Коллектив, сами понимаете. Зависть ведь никто не отменял.
— Вы хотите сказать, что ей завидовали? И потому мешали?
— Нет-нет, тут другое… Не знаю, как вам лучше объяснить, — задумался Вершинин. — Горецкая была очень своеобразным человеком. Нелюдимым, подозрительным. Дружбу ни с кем не водила, разве что с Александром Карловичем. Да и то лишь потому, что на сцене играли вместе много лет.
— Я не видел его на прощании.
— Возраст, что вы хотите. Морозно сегодня… да и расстройство это одно — похороны.
— Так что там со званиями и регалиями? — хмыкнул Макар, возвращаясь к разговору о Горецкой.
— Ах, да! Когда я пришел на должность в нашем театре, Амалия Яновна выходила на сцену уже не так часто. Нет, разумеется, она была в творческой силе, однако… — Щербинин поскреб щеку. — Она ведь в труппе работала по контракту, когда это стало возможно. А до этого официально в труппе не числилась.
— Это как? — нахмурился Макар. — такое возможно?
— Ну почему же нет? Если все устроить правильно, — смутился Щербинин. — Наша Катя еще мала, чтобы зарабатывать, а ведь нагрузка у нее ого-го. Как четырнадцать исполнится, мы ей оформим подработку… Горецкая много лет числилась реквизитором, а посему получала зарплату соответственно должности. Но вы не подумайте, Макар Дмитриевич, что ей не предлагали перейти в ранг повыше! Она сама не захотела. А уж если Амалия Яновна была против, то ее никто не мог переубедить.
Городское кладбище оказалось в пяти километрах от центра города. Автобус медленно ехал по главной аллее, пока заиндевевший мужичонка, стоявший между двумя памятниками слева от дорожки, не махнул водителю рукой. Чердынцев заглушил мотор, не доехав до ритуального автобуса метров двадцать, и остановил автомобиль на расчищенной площадке за воротами.