Маша Ловыгина – Седьмой гном (страница 29)

«Узнала, конечно узнала! Каждый день, глядя на тебя, милый, я вижу его глаза и ямочки на твоих щеках. У тебя его взгляд — такой же яркий и пронзительный, а еще упрямая складочка между бровками, когда ты чем-то озабочен или недоволен…»

Серафима поднималась наверх, когда вниз деловито зацокал Чихун. Кажется, песик совершенно освоился и даже согласился делать свои собачьи дела, выбегая ненадолго за дверь. Потом Сима старательно закидывала следы снегом, уже понимая, что снежный слой около входа заметно просел от поступающего из дома воздуха. Следовало вновь топить печку, чтобы поддерживать хоть какую-то плюсовую температуру в помещении, и это было гораздо важнее страха быть обнаруженной.

Илюша так крепко спал, что это казалось удивительным и даже странным. Возможно, столь глубокому сну способствовала атмосфера, лишенная городских звуков и соседского шума, а может, едва уловимый запах просмоленного дерева, из которого была построена дача. Вероятно, дом принадлежал именно Горецкой, ведь пейзажи, висевшие внизу, явно были написаны рукой того же художника, который создал и портрет старой актрисы. Сима закрыла глаза, вспоминая его. Как часто она замирала, прикованная чуть насмешливым взглядом Горецкой, который следовал за ней с полотна, в каком бы углу она ни находилась.

Чуть резковатые черты лица, нервный изгиб губ, длинная шея, плавно переходящая в покатые, задрапированные тончайшим черным кружевом плечи, матово поблескивающий атлас… Однако, было еще кое-что, придававшее образу Горецкой поистине королевский вид…

Серафима дотронулась до собственной шеи и опустила руку чуть ниже. Да, именно в этом месте, под узорчатыми фестонами находилось колье. Вблизи его невозможно было разглядеть, и то, что оно там было, Сима поняла не сразу. Однажды она снимала тяжелые бархатные шторы в гостиной, чтобы отдать их в химчистку, и чуть не потеряла равновесие. Едва не рухнув вниз, успела зацепиться за ткань. К портрету это, разумеется, не имело никакого отношения, просто подоконник был довольно узким. Прижавшись спиной к окну, она пару минут приходила в себя, решив, что больше туда не полезет. А чтобы унять головокружение, перевела взгляд на портрет Горецкой. Именно тогда Серафима и заметила эту игру теней. Несомненно, художник обладал недюжинным талантом, раз сумел подать украшение на груди актрисы так необычно. Только вот к чему были нужны эти ухищрения, если никто не мог оценить его мастерства? Сима даже потом хотела спросить об этом Амалию Яновну, но сначала закрутилась, а потом и вовсе забыла.

Отодвинув шторку, Сима вдруг увидела бредущую через сугробы человеческую фигуру. Сердце ее гулко застучало, а по телу пронеслась горячая волна.

Присмотревшись, она узнала бесполую личность с женским именем Нюрка, которую встретила у магазина. Личность медленно двигалась вдоль улицы и крутила головой, разглядывая постройки. Пару раз она останавливалась и словно принюхивалась, как показалось Симе.

Скрестив пальцы, Серафима приросла виском к стене, молясь о том, чтобы Нюрка прошла мимо, чтобы не проснулся Илюша и не подал голос Чихун. Осторожно выглянув одним глазом сквозь узенькую щель, Сима увидела, как личность, задрав голову, казалось, смотрит прямо на нее. Но нет, Нюрка качнулась и, едва не упав, побрела дальше. А Сима, ощутив, как подкашиваются ноги, медленно сползла вдоль стены на корточки.

Глава 24 Макар

Макар еще раз перебрал бумаги и растерянно посмотрел на озадаченного не меньше его Ерохина.

— Где ты нашел информацию о Яне Штерне? — спросил первое, что пришло в голову.

— Я просто подумал, что исходя из возраста Горецкой, следовало проверить базу МВД и Военный Архив. Паспортные данные, упоминания и общая информация по запросу приходит достаточно быстро, если дело не заключено в ранг секретного. Сам Штерн погиб еще во время второй оккупации, об этом есть запись в военном реестре. О судьбе его жены и дочери информации нет. Скажу честно: не успел еще толком в этом разобраться, — заметил Ерохин. — Только почему ты уверен, что…

— Эта фотография, — Макар ткнул пальцем в снимок, — она откуда?

— Так, подожди… — следователь пробежал глазами текст. — Вот, выдержка из местной белгородской газеты от 1940 года… Слушай, Чердынцев, тебе не кажется, что мы ерундой какой-то занимаемся? Запутал ты меня совсем! Просил найти Амалию Штерн? Видимо, это она и есть, его дочь. А Горецкая, наверное, просто…

— Слава! — моментально взвился Макар. — Я тебе русским языком объясняю, что Горецкая и есть Штерн! То есть, по-моему, не она, а… — он схватился за голову и взъерошил волосы.

Дверь в зал приоткрылась, и милая бабусечка в длинной вязаной кофте, едва перебирая ногами, двинулась в сторону туалета.

— Короче, — понизив голос, продолжил Макар, — срочно узнай все об Амалии Горецкой, понял? Как она стала Горецкой, я уже в курсе. Ты говоришь, Брусникина? Ладно, допустим, а до Брусникиной она кем была?

— Да объясни ты толком, в чем дело, наконец! — скрипнул зубами следователь. — Тебе наследство оставили? Квартирку нехилую к ногам бросили? Так какого ты…

— Что? — побледнел Чердынцев. — То есть, по-твоему, все свои подозрения я теперь должен спустить в унитаз?!

Словно в подтверждение его словам, раздался звук сливного бачка, и вскоре бабусечка так же медленно прошествовала снова в зал.

— Мне не нужна эта гребаная квартира, мне нужна правда! Семья Штерн — мои родственники, связь с которыми была утеряна очень давно. Я лично искал их, а нашел Горецкую. Тоже, как и ты, сопоставил время рождения. Ну и, конечно, инициалы… — Макар с трудом сдерживался, чтобы не начать орать. — Я был в Добринске пять лет назад, понимаешь? Был! И встречался с Горецкой… — Макар оттянул ворот свитера и дернул шеей.

— Она сказала тебе, что это она и есть? Та самая Амалия Штерн?

— Нет, — поморщился Макар. — Она сказала, что мы какие-то ее дальние знакомые. Но я видел, что она прекрасно знает, о чем говорит.

— Бабке почти сто лет было, может, обозналась? — с надеждой спросил Ерохин.

— И по недоразумению оставила мне, как ты говоришь, свою гребаную квартиру? — съязвил Макар.

— Тоже верно… — следователь почесал затылок. — Но ты же понимаешь, что все твои доводы вилами на воде писаны? Внешность? Знаешь, люди меняются с возрастом, делают пластику и вообще… ты меня грузишь по полной программе, а мне ведь еще Жданову эту искать, черт бы ее побрал! Зима, мороз, а она с маленьким ребенком, хрен знает, где шатается!

Не сдержав стона, Чердынцев сжал кулаки.

— Смотрю, прихватило тебя. Да уж, неприятная история, — усмехнулся Ерохин. — Ладно, найдем мы эту чокнутую мадонну с младенцем и вытрясем все, что она знает!

— Нет! — Макар вцепился в плечи Ерохина и несколько раз хорошенько его тряхнул. — Не говори так о ней!

— Белены объелся?! — окрысился Ерохин и стал оттаскивать Макара от себя.

Дверь открылась, и в коридор выглянул Щербинин. Оценив обстановку, он поцокал языком:

— Молодые люди, вы ведь не на свадьбе, чтобы драку устраивать!

— Упаси господь, — возразил Макар и огладил плечевые швы на пальто Ерохина.

— Вам показалось, — фыркнул следователь, вылезая из-под рук Макара.

— А я все думаю, куда же вы исчезли, Макар Дмитриевич? Посидели бы с нами еще хоть полчасика! И ты, Слава, проходи. Амалию Яновну помяни со всеми.

— Всенепременно зайдет, — кивнул Макар и, дождавшись, когда за худруком закроется дверь, быстро сказал: — Слава, я тебя очень прошу — помоги! Вижу, не веришь мне. Но что тебе стоит пробить прошлое бабки, а? Я ведь не справлюсь сам.

— Да понял я, понял, — отряхнулся Ерохин. — Прилипчивый ты, Чердынцев! А еще, буйный! Поэтому тебя и кидает из стороны в сторону. Ладно, пошел я. Бумаги тебе оставить?

— Да! — воскликнул Макар, и выхватил файл.

— Псих, — пробормотал Ерохин. — Как есть, псих. И что ты намерен делать? — он смотрел с подозрением, будто выискивая в Макаре очевидные признаки безумия.

— Что буду делать? — Чердынцев приподнял бровь и зловеще ухмыльнулся. — С народом общаться.

— Не покусай только никого, — качнул головой следователь. — Ладно, будь. На связи тогда.

— На связи! — Макар кивнул и, не дожидаясь, пока Ерохин уйдет, вернулся в зал.

Он медленно шел вдоль стола, всматриваясь в лица присутствующих. Все уже заметно расслабились, официантка уносила пустые бутылки. Заняв место рядом с худруком, Макар налил в чистый стакан клюквенный морс и прислушался к разговорам. О Горецкой уже и не вспоминали — обсуждали пенсионную реформу, болячки, упадок отечественного искусства и отсутствие талантов у современной молодежи.

— Альберт Венедиктович, — склонился Макар к уху соседу, — я вот тут подумал…

— Да? — отозвался худрук, промокая губы салфеткой.

— Хочу Александра Карловича навестить. Не знаю, прилично ли заявляться к нему во время болезни, но он был другом Амалии Яновны и мог бы поведать мне что-то о ней, так сказать, по-родственному. Как вы считаете, не будет ли это выглядеть наглостью с моей стороны?

Щербинин на секунду задумался, а потом всплеснул руками:

— Ах, Макар Дмитриевич, какой же вы, все-таки, воспитанный и приятный человек! Я вам больше скажу: Демонюк будет счастлив! У меня, к сожалению, нет времени, чтобы регулярно навещать старика. Звоню вот время от времени, — вздохнул он. — А вы сходите, Макар Дмитриевич, непременно сходите! Он один живет. Вы ему только пирогов отнесите, что ли… — засуетился худрук, пододвигая тарелку с выпечкой. — Девушка, пакетик дайте, пожалуйста! — махнул он официантке. — Его дом здесь неподалеку, через три перекрестка в сторону площади, — продолжил объяснять Щербинин. — Розовое здание, двухэтажное, вход со двора, первый подъезд, первый этаж направо. Найдете?