Маша Брежнева – Сын врага отца (страница 31)

— У тебя же есть младшие братья, верно? — спрашивает Шумская, чтобы как-то завязать разговор и не ехать в тишине.

— Да, близнецы. Макс и Марк. Кстати, это именно они выдали про меня информацию Тимофею, очень способствовали тому, что он добился моего внимания.

— Вот как? Я, конечно, надеялась, что он сделал это сам. Думала, он в отца.

— Нет, что вы. Ну конечно, сам. Просто мелкие давали ему советы и подсказки, они же хорошо меня знают. Все-таки в одном доме живем и общаемся каждый день.

— Мила, ты не испугалась всего происходящего после того, что я вчера рассказала тебе? — Анна спрашивает, на секунду поворачиваясь в мою сторону и снова переводя взгляд на дорогу.

— Нет. Просто это как-то слишком неожиданно. Тим, я так понимаю, знал, но говорить мне ни в какую не хотел. Может, и правильно, ведь это ваше личное дело, и только вы могли мне об этом сказать. Либо мой отец, но он предпочитает давить на то, что Тимофей старше, а я слишком маленькая, мне надо думать об учебе, поступлении. Но никак не о любви.

— Ну какой серьезный и строгий папочка, вы только подумайте, — усмехается Анна. — Ничего, я поговорю с ним.

Я пишу папе, когда мы практически подъезжаем к нашей улице, и он выходит нас встретить. Специально дома остался, не поехал на стадион свой ни свет ни заря, меня ждал.

Анна тормозит напротив наших ворот, ставит машину на парковку, не заглушая двигатель, и вместе со мной выходит из салона.

— Ну привет, Лёва.

— Привет. Мила, быстро в дом.

— Пап!

— Я сказал, иди домой.

— Спасибо вам, — обращаюсь к Анне, пытаясь улыбнуться ей глазами, но тяжелый взгляд отца сверлит насквозь, и я реально предпочитаю спрятаться за калиткой. Но в дом, разумеется, не иду, чтобы послушать их дальнейший разговор.

— Лёв, давай поговорим, пожалуйста.

— Ань, езжай, я тебя прошу. Нечего обсуждать, я твоему сыну уже все сказал. Нет и еще тысячу раз нет. Спасибо, что дала Миле нужные лекарства, в тебе как специалисте я не сомневаюсь. Но на этом все. Больше Мила с вашей семьей ничего общего иметь не должна.

— Нет, Лёв, давай мы поговорим нормально, а не с твоими ультиматумами. Ты же знаешь, что я все равно своего добьюсь. Ну скажи, кому ты лучше делаешь этими запретами? Разве ты не понимаешь, что наши дети — другие, а не такие, как мы? Даже если они похожи на нас, они все равно другие. У них первая любовь, Дань. Моему сыну девятнадцать, твоей дочери семнадцать…

— Ей даже еще семнадцати нет! — папа резко обрывает речь Анны этим замечанием. — У них серьезная разница.

— Почти семнадцать, хорошо. Лёв, это вообще не разница. Ты сам знаешь, твоя жена тебя моложе, и я Ромы на несколько лет младше. Да, сейчас это может быть ощутимо, но это пройдет. Не лишай их чувств, не будь извергом, я тебя прошу.

— Это я изверг? Ты серьезно хочешь меня так назвать? То есть я изверг, а не ты, да, Ань?

— Лёв, — голос ее дрожит, а у меня дурацкий ком в горле встает. Вот сейчас, ровно в эту секунду, когда она его так назвала, именно в этой интонации… Черт, мурашки по коже. Даже не видя их из-за ворот, даже без возможности посмотреть в глаза по одному лишь тону ощущаю, сколько чувств она вложила в это короткое обращение. Былых чувств, которые явно были, бесспорно. — Всё осталось в нашем прошлом. Наше с тобой прошлое не должно рушить их чувства сейчас. Мой сын…

— Это мог быть наш сын, Ань.

Когда отец произносит это вслух, я зажимаю рот ладонью, чтобы не всхлипнуть, потому что мне почти физически больно удерживать накатившие слезы в себе.

— Дань, двадцать лет уже прошло.

Двадцать долгих лет, а мой отец ничего не забыл. Любит маму, да, я точно знаю, что любит, но все равно помнит ту, которую когда-то до нее любил.

— Я знаю. Я понимаю. Я даже уверен, что простил. Но забыть не могу и никогда не смогу. Ты сказала Миле правду?

По моим щекам стекают слезы, которые обжигают и без того горящую кожу.

— Сказала. Разумеется, то, что готова сказать и ей, и Тимофею. Про нас с тобой они оба знают и решение быть вместе несмотря на этот факт приняли сами.

— Мозгов у них еще нет, чтобы решения принимать.

— Пожалуйста, Дань. Я понимаю, что я сделала тогда, но не мсти мне через собственную дочь, она точно не виновата в том, что я выбрала его когда-то, а не тебя.

— Поезжай на работу, Ань. Твои спортсмены уже ждут тебя, а мои — меня.

— Лёв!

— Мы закончили, — грубо отрезает папа, а я на цыпочках крадусь по дорожке в дом, чтобы скорее спрятаться, пока отец меня не спалил.

Однако мне это не удается, папа догадывается, что я все подслушала, и смотрит сразу строгим недовольным взглядом.

— Мила, я же сказал тебе идти. Тебе обязательно было делать все по-своему? — возмущается он.

— А я вся в тебя, — выбираю тактику, при которой лучшая защита — это нападение.

— Ты теперь все знаешь, надеюсь, у тебя не осталось вопросов, почему я против твоих отношений с Шумским.

— Пап, да, я знаю. Но ведь Анна права! Тимофей — это не она и не Роман Сергеевич! Ты же его знаешь, ты видишь, какой он. Ты видишь его отношение ко мне и мое к нему…

— Дочь, меньше всего на свете я бы хотел, чтобы ты услышала этот мой разговор с Аней. Но ты услышала, — он упирается спиной в стену и смотрит куда-то в пустоту. — Не знаю, как тебе объяснить, чтобы ты поняла. Не обижайся, просто ты маленькая еще для такого. Правда маленькая, это можно понять только тогда, когда сам что-то тяжелое и болезненное пережил, а я всячески пытаюсь тебя от такого уберечь.

— Ты любил ее, да? — боюсь даже называть Анну по имени в данном случае, будто это что-то запретное.

— Любил. Раз уж мы начали об этом говорить, да, любил. Если бы не твоя мама, наверное, никогда бы уже не поверил в любовь. Но мне повезло, что я встретил Соню. Я не смогу всегда подстилать соломку, Мила, чтобы ты не упала и не ударилась по жизни. Стараюсь и, может, иногда перегибаю палку в своих попытках, но защитить тебя от всех переживаний не смогу. И все же с Шумским тебе не надо связываться. Я не знаю, как тебя об этом просить, как тебя уговаривать, на тебя же ничего не действует. Но моего одобрения ты не дождешься все равно.

— Если ты ее любил, неужели хочешь ее сыну зла? — задаю вопрос, который наверняка отзывается у папы очень болезненно. Чувствую себя предательницей, которая старую рану булавкой ковыряет, но не могу молчать.

— Я вам обоим не желаю зла. Потому и прошу, прекращайте, пока не зашло все слишком далеко. Вы еще очень молодые, влюбились, поиграете в любовь и разойдетесь, только легко это точно не будет. Особенно с учетом всех обстоятельств, о которых ты теперь знаешь.

— А если у нас все будет серьезно? А если все получится? — всхлипываю, начиная говорить громче, но папу это не берет.

— Ты меня услышала, — отрезает мне все пути к дальнейшему сопротивлению и уходит к себе в комнату. Но через минуту показывается в дверях вновь. — Сейчас позвоню врачу, вызовем, чтобы тебе справку для школы открыли по болезни. Посидишь дома несколько дней, подумаешь как раз.

Да, врача он действительно вызывает, мне действительно выдают справку, закрывать которую надо будет в понедельник. Отец вскоре уезжает на работу, некоторое время я нахожусь дома одна, хотя мать названивает мне каждые полчаса с вопросом, как я себя чувствую. Мелкие, у которых сегодня нет тренировки, приходят первыми и застают меня рыдающей на кровати в своей комнате.

— Мила? Что случилось, систер? — Макс сразу бросается ко мне взволнованно.

— Почему ты плачешь? — едва ли не перебивает его своим вопросом Марк.

— Ты заболела, серьезно, да?

— С папой поругалась?

— Что-то случилось?

— Мила, ну ответь!

Они по очереди задают вопросы, что-то еще говорят, вторят друг другу и пытаются вытрясти из меня информацию. Но я просто реву и не нахожу в себе сил остановиться. Тогда мелкие садятся по обе стороны от меня, обнимают и позволяют выбрать любое плечо в качестве жилетки для моих слез.

— Может, тебе какао сделать? С зефирками? — предлагает Макс.

— Или еды какой-нибудь? Мы погреем, там мама наготовила всего-всего, — озвучивает свою идею Марк.

— Спасибо, ребят, не надо ничего, я сейчас успокоюсь, — пытаюсь взять себя в руки, но пока не получается.

Так и сидим, обнимаясь, а братья стирают слезы с моих щек и стараются меня отвлечь от дурных мыслей. Только эти мысли теперь преследуют меня, не позволяя забыться и на минуту.

Глава 30. Шумский

Я не понимаю, что случилось. Просто все было хорошо. Только вчера она осталась у меня дома, моя мама лечила ее, отмазывала перед ее батей, мы обнимались и смотрели друг на друга, как смотрим при каждой встрече.

А сегодня она меня динамит. Просто игнорирует! Сообщения не читает, на звонки не отвечает. Я ведь так и психануть могу! Что с ней? Вдруг ей так плохо, что она не может даже телефон в руки взять? А вдруг я что-то не то сказал, и она обижается теперь? Молчать — это совсем не в ее духе. Так что же с ней?

Сдаюсь, когда решаю написать мелким. Кто еще принесет мне самые точные сведения? Не у тренера же спрашивать. Кстати, на тренировке он не сказал мне ни слова, но таким убийственным взглядом смотрел, что я боялся на ровном месте споткнуться и упасть. Казалось, он этим взглядом на меня порчу наводит.

Шумский: «Малой, скажи, пожалуйста, где твоя сестра и что с ней?»

Читает и не сразу отвечает. Да что с ними не так, с Левиными этими? Чего они резко семейное динамо включили?