Марьяна Легенда – Инвентаризация бессмертия (страница 2)

– Пора, – сказал Тарас.

И со всей силы шмякнул овоскоп об пол. Серебро жалобно звякнуло, руны на миг вспыхнули и погасли. Линза разлетелась вдребезги.

Темнота за окном чуть отодвинулась. Или это просто глаза привыкли? Тарас не знал. Но фонарик он всё-таки нашёл – старый, магический, заряжаемый от смеха. И пошёл к ангарам – проведать Пламеня. Утро начиналось.

ДЕНЬ ВТОРОЙ. РАЗГОВОР БЕЗ СЛОВ

Утро после ночи инвентаризации оказалось странным. Тарас Корневич вышел из дома и обнаружил, что мгла всё ещё стоит – но теперь это была не та давящая чернота, что висела за окном. Просто обычный предрассветный туман, каких в поселке Финистово случалось много. Туман пах сыростью, перьями и где-то далеко – дымком от вечно тлеющего гнезда фениксов.

Он не пошёл на фабрику сразу. Ноги сами вынесли его к старому пруду, который питала малая речка Забвень. Говорили, вода в ней с привкусом памяти. Тарас не проверял – просто садился на скамейку, когда совсем прижимало.

Сегодня скамейка была занята.

На дальнем конце сидела девушка. Вернее, существо, в котором Тарас безошибочно опознал полудницу – тех, кто выходят водить хороводы в жаркий полдень, но в предрассветный час обычно спят в траве. Она сидела неподвижно, глядя на тёмную воду, и туман окутывал её ноги, делая похожей на мираж.

Тарас замер. Не потому что испугался – полудницы в его фабрике не водились, они вообще редко приближались к людям. А потому что вдруг понял: он не знает, как себя вести. Раньше он бы развернулся и ушёл – подальше от неловкости, от необходимости что-то говорить, от чужого присутствия.

Но сегодня ноги не послушались. Он сел на другой конец скамейки.

Она не повернулась. И он не повернулся. Они сидели, глядя каждый в свою темноту, и тишина между ними была плотной, как туман.

Прошло пять минут. Или полчаса.

Тарас почувствовал, что замёрз – куртка была тонкой, а утренняя сырость пробирала до костей. Он сунул руки в карманы и вдруг нащупал там что-то – забытое с вечера, когда перебирал вещи. Маленькое пёрышко гамаюна. Оно слабо пульсировало теплом.

Не думая, он вытащил его и положил на скамейку – посередине, между собой и ею.

Туман качнулся. Или это она чуть повернула голову? Тарас не смотрел. Он смотрел на пруд, но краем глаза видел, как длинные светлые волосы, в которых запутались травинки и капли росы, колышутся от невидимого ветра. Её рука лежала на коленях – тонкая, неестественно длинная, с зеленоватым отливом кожи. Она не шевелилась.

Пёрышко на скамейке засветилось чуть ярче.

Тогда Тарас увидел, как её пальцы дрогнули. Один. Второй. Она протянула руку к перу – медленно, словно сквозь воду – и коснулась его кончиками. И в тот же миг Тарас почувствовал это прикосновение. Не физически – где-то внутри, под рёбрами. Тёплое, осторожное, вопросительное.

Зачем ты здесь? – как будто спросила она этим касанием.

Тарас не знал, как ответить без слов. Он просто чуть подвинулся ближе – на пол-ладони. И положил свою руку рядом с её. Не касаясь. Просто чтобы было.

Она не отодвинулась.

Туман над прудом начал редеть. Где-то в ангарах закричал гамаюн – предсказал, что солнце взойдёт через семнадцать минут. Полудница вздрогнула – близость рассвета должна была гнать её прочь, в тень, в нору, в сон до следующего полудня. Но она не уходила.

Она сжала пёрышко в кулаке.

Тарас смотрел, как светлеет небо. Тени на воде становились резче. Её профиль проступил из тумана – острый нос, высокие скулы, губы, тронутые синевой утреннего холода. Она глядела прямо перед собой, и Тарас вдруг отчётливо увидел, как тень от старой ветлы, качаясь на воде, ложится на её щёку тёмной полосой. Когда она чуть склонила голову – тень переломилась, побежала по шее, скрылась в вороте лёгкого платья, сотканного то ли из паутины, то ли из утреннего тумана.

Ему захотелось согреть её. Зачем-то. Хотя полудницы, кажется, не мёрзнут.

Он снял куртку – ту самую, старую, прожжённую в рукаве ещё тем фениксом, который возродился у него на руках. И накинул ей на плечи.

Материя коснулась её кожи. Она вздрогнула – и в этом дрожании не было страха. Было что-то другое, чему Тарас не знал названия. Она подняла руку и взялась за край куртки, подтянула к подбородку. Вдохнула запах – дым, перья, сухой корм, Тарас сам знал, чем от него пахнет. Но она не поморщилась.

Она прижалась щекой к воротнику.

И Тарас почувствовал это – тепло. Не от куртки. От неё. Тонкое, живое, пульсирующее в такт дыханию. Оно разливалось по скамейке, по его рукам, по самой земле под ногами.

Рассвет вставал быстро. Солнце уже тронуло верхушки ангаров, и первый луч скользнул по воде, по скамейке, по её лицу. Она зажмурилась – как слепой котёнок, впервые увидевший свет. И не ушла.

Тарас смотрел, как солнечный свет запутывается в её волосах, делая их золотисто-зелёными. Как ресницы отбрасывают тени на скулы. Как губы чуть приоткрываются, будто собираясь что-то сказать.

Но она молчала. И он молчал.

В ангарах запели все сразу – сирины, алконосты, гамаюны. Утренний хор, от которого у Тараса всегда щемило сердце. Сегодня щемило сильнее обычного.

Он перевёл взгляд на пруд, на разбегающиеся круги – рыба плеснула? Или просто капля упала? – и вдруг почувствовал, что её рука больше не лежит отдельно. Она придвинулась. Совсем чуть-чуть. Тыльная сторона её ладони коснулась его запястья.

Холодная. Как родниковая вода в июле. И живая – пульс бился часто-часто, как у пойманной птицы.

Он не пошевелился. Боялся спугнуть.

Так они и сидели – рука возле руки, плечо возле плеча, и утро накрывало их светом, теплом, птичьим гомоном. Туман почти рассеялся. На том берегу уже видно было фабричные постройки, забор, калитку, которую Тарас забыл закрыть на ночь.

Она вздохнула – длинно, прерывисто.

– Ты не спросишь, как меня зовут?

Голос у неё оказался низким, чуть хриплым, будто она не говорила сто лет. Или просто отсырела в тумане.

Тарас повернул голову. Впервые за всё утро посмотрел ей прямо в лицо. Глаза у неё были светлые, почти прозрачные, с вертикальным зрачком – полудницы всё-таки, не люди. Но в них сейчас не было ни полуденной жути, ни колдовского морока. Было просто любопытство. И что-то ещё, от чего у Тараса перехватило горло.

– Я думал… – начал он и осекся. Потому что понял, что не думал ничего. Он просто сидел. Просто чувствовал.

Она улыбнулась – краешком губ, едва заметно.

– Я Лета, – сказала она. – Я здесь уже три рассвета сижу. Ты первый, кто не убежал.

И снова замолчала. Но руку не убрала.

Тарас смотрел на их руки – его, обветренную, в цыпках и мелких шрамах от клювов, и её, длинную, зеленоватую, с перепонками между пальцев, которые он только сейчас заметил. Солнце грело всё сильнее. Куртка на её плечах уже казалась лишней.

Он не знал, что говорить. Вопросов было сто, но все они застревали где-то в горле.

– Ты… – выдохнул он наконец. – Ты завтра придёшь?

Она не ответила. Просто чуть сжала его запястье – тёплым, внезапно тёплым пальцем.

Где-то в ангарах Пламень издал боевой крик, требуя завтрака. Фабрика просыпалась. Пора было идти.

Тарас встал. Куртку забирать не стал. Сделал шаг, другой, третий – к калитке, к работе, к привычному дню. Остановился. Обернулся.

Она сидела всё так же, глядя на воду, и куртка сползла с одного плеча, открывая бледную кожу, на которой солнце уже рисовало первые веснушки.

– Лета, – позвал он.

Она не обернулась. Но он знал, что слышит.

Он хотел спросить что-то важное. То, что вертелось на языке всё утро, с той самой секунды, как он сел на скамейку. То, что могло разрушить это хрупкое молчание или сделать его вечным.

– А ты вообще существуешь? – спросил он.

И замер.

Она медленно повернула голову. Посмотрела на него долгим, немигающим взглядом. Солнце стояло прямо у неё за спиной, и лицо её было в тени, только глаза горели – зеленоватым, ровным, нечеловеческим светом.

– А ты? – спросила она.

И улыбнулась совсем по-человечески.

ДЕНЬ ТРЕТИЙ. АЛИБИ ДЛЯ ТЕНИ

Фабрика затихала только к полуночи. Сирины замолкали, уткнувшись клювами в крылья, алконосты видели десятые сны, и даже гамаюны, которые вещали круглосуточно, переходили на шёпот – бормотали прогнозы на завтра, не для людей, для себя.

Посёлок Финистово спал. А Тарас сидел в своей каморке при инкубаторе. На столе горела настольная лампа с треснутым зелёным абажуром, и круг света выхватывал из темноты единственный предмет – то самое яйцо феникса. Пятый год оно лежало здесь, тёплое на ощупь, но безжизненное. Иногда Тарасу казалось, что внутри кто-то есть. Иногда – что он просто сходит с ума.

Сегодня он взял яйцо в руки. Гладкая скорлупа, чуть шершавая у тупого конца. Он повертел его, привычным жестом приложил к уху.

Тишина. Или нет? Лёгкий стук? Сердце? Или просто кровь шумит в висках?

– Слушай, – сказал он яйцу. – Я тут подумал…