Марьяна Куприянова – Константа (страница 3)

Она не умеет принимать такую истину, которая ей не по нраву, которая идет вразрез с ее порядком вещей: паранойя и страх опозориться перед всем миром сведут ее в могилу за одну ночь. И это безо всяких преувеличений. Подумать только: дочь отчисляется из университета. Да это ведь равносильно концу света в ее личной вселенной! Самый ужасный вид апокалипсиса: дитя, не оправдавшее ожиданий.

Она не понимает, что жизнь после такого краха может продолжаться, и вместе с ней, под ее давлением, этого не понимаю и я… Для меня теперь это тоже конец света. А я еще не хочу умирать: ни от взгляда мамы, раскрывшей мою ложь, ни от того, как она после этого изведет меня.

В дом я шагнула с таким чувством, будто теперь в моей жизни начинается сезон катастроф. Знала бы я тогда, насколько окажусь права.

Вытащив наушники, я слепила довольное, но немного уставшее лицо. Стала разуваться. Мама выпорхнула из кухни, вытирая руки о фартук, вся в ожидании на лице и в позе; брат оставил компьютер и вышел ко мне в коридор, почесывая голову; только отца не было, да он, верно, дремлет под бубнящий об инопланетянах голос по РЕН-ТВ, как и каждый вечер.

– Ну что, какие новости, не зря хоть съездила?

– Привет, – мы чмокнулись в щеку, затем я обняла брата. – Все хорошо, ничего особенного не сказали. Так, чепуху молола, о том, что она полжизни отдала работе и воспитанию таких, как мы, бездарей.

– Ото ж! Зря только ездила, – мать возмущенно всплеснула полотенцем. – Есть небось хочешь, голодная, да? Пошли, я там плов приготовила. С барбарисом.

– О! – мелкий оживился. – Я тоже сейчас приду. Только один бой еще сыграю, – и скрылся в доме.

– А где отец? – спросила я, проходя на кухню и принюхиваясь.

– А где ему быть? Телевизор смотрит. Ну, как смотрит…

– Спит, – добавила я вместо мамы, и мы улыбнулись. – Дрыхнет под свою любимую «Военную тайну».

– А че ему, замаялся, – говорила она, накладывая мне тарелку. – У тебя там точно все нормально? – ну вот, говорила же – чует!

– Ну да, – как можно безразличнее ответила я, глядя ей в глаза (это обязательное условие). – А что могло плохого случиться?

– Не знаю. Ты ведь никогда нам ничего не рассказываешь. Вдруг у тебя какие-то проблемы, там, по учебе, а ты все молчишь.

– Ну, если даже молчу, что с того? – задумчиво спросила я, принимаясь за плов.

– А, так все-таки что-то случилось?

– Мама, ну не начинай. Это я в общем говорю. А сегодня – все хорошо.

– Сегодня? А вчера? А завтра?

Я пожалела, что произнесла вслух то, что разбередило в маме следователя. Иногда я жалею о том, что умею говорить – лучше бы я была немая, с такой мамой.

– О, господи. Началось.

– Нет, ну а что мне думать?

– А зачем тебе над чем-то думать?

– А, то есть я, по-твоему, идиотка?

– Мам!

Но она уже яростно свернула полотенце и вставала со стула, с тем выражением на лице, которого домашние боятся больше всего: вот так всегда, и сам не заметишь, что обидел ее чем-то. И ведь ее обида абсолютно серьезна, несмотря на абсурдность.

– Что? – холодно спросила она, принципиально глядя мимо меня. Включала режим жертвы.

– Не надумывай лишнего и не преувеличивай. Я ведь знаю, да все знают, как ты этим увлекаешься. Расскажи лучше, что там на работе нового? Вы сдали последний заказ, или опять заставили корректировать документы? Менеджера вам поменяли?

Я знала, за что ее подцепить: мама помялась секунду и принялась за свое любимое (помимо допросов) занятие: рассказы историй ее сегодняшнего рабочего дня. А Васька слушает да ест, подумала я про себя, не забывая поддакивать и иногда возмущенно округлять глаза или задавать вопросы.

– Спасибо, очень вкусный плов. Впрочем, как и всегда. Пойду теперь мыться, а потом спать. Устала очень.

– А повторить?

– Что? – не поняла я и тут же одумалась. – А! Повторю. Завтра. По пути. Я ведь уже и так все знаю – учила. И карточки у меня все готовы. Даст бог – сдам.

– А что, сложный предмет?

– Сложный препод, – поправила я. – Предмет не очень. А вот она – с пулей в голове.

– Тебя послушать, так у вас там все такие. Может быть, дело в качестве подготовки?

– Нет, мам, – устало повторила я. – Преподы действительно зверские, потому что с первого раза у них не сдает никто, как бы ни готовился. Вон, Ольгу взять хотя бы. Умнее нее у нас никого нет, а все та же история…

– Что это там за Ольга такая, и почему она готовится лучше, чем ты?

– Не в подготовке дело – в уме.

– А у тебя его что, недостаточно?

Не знаю – хотела ответить я, но мамин взгляд не допускал никаких сомнений на счет ума своей дочери, которой она гордилась.

– Достаточно.

– Вот и сдай. На бога надейся, а сам не плошай.

– Посмотрим, – тихо ответила я, принимаясь мыть посуду.

Мама покинула кухню победителем, как и всегда. Только сегодня она была обманута мною – обманута во всем. И мне было настолько гадко, что захотелось исчезнуть, как эта грязь на тарелках, как эта вода – в сливной трубе.

Что же я, проповедующая честность и искренность, прямоту и прямолинейность, ненавидящая ложь, сама лгу? Выходит, так. А уж если это так, то кто я после этого, как не лицемер? Я, не допускающая лжи даже во благо, не умеющая прощать ложь – какое же отвращение я к себе испытываю, когда самой приходится так нагло обманывать? Да еще кого – родную мать. Сегодня я хотела смерти не только своему преподавателю, но и себе тоже.

Нельзя просто так мыться в душе и ни о чем не думать. Вода льется – мысли бегут, это уже закон какой-то. Например, прямой пропорциональности: чем больше воды убегает в водосток, тем больше ты успел обдумать. И тем печальнее твои выводы.

Нет, все же, как бы ни убеждала меня Ольга, я недостойна ее дружбы. Она светлая, чистая, рассудительная, умная, а я? Я – кто? Сегодняшний вечер в красках изобразил мой психологический портрет, а потом заставил меня рассмотреть свое отражение.

Злая, вспыльчивая, ленивая, лживая… Я получаю то, что заслуживаю, и почему-то возмущаюсь несправедливостью.

Внезапно стало до упоения жалко себя, и слезы, которых я стеснялась всю жизнь, потекли под струями душевой воды. Плакать значит быть слабачкой. А я не могу ей быть, особенно на людях. Да и наедине с собой как-то противно раскисать. Однажды моя мать сказала: тебе плакать, что дураку с горки катиться. Я это на всю жизнь запомнила. Тогда она не поверила моим слезам, считая их наигранными, хотя это были серьезные слезы, слезы истерики, до которой она, кстати, сама меня довела. После этого я не допускала слез при ней, чтобы она вновь не упрекнула меня в актерской игре, которой я вряд ли обладаю.

На людях всегда хожу, словно с полиэтиленом на лице, сохраняющим мое выражение неизменно хитро-веселым или неизменно отрешенным. Таким, каким люди могут его принять. Нечего показывать слабости посторонним. Даже Ольга, моя Ольга, самый близкий друг, и то лишь пару раз видела мое настоящее лицо – хмурое, печальное, вечно недовольное жизнью. Она была удивлена, но сочла это всего лишь временной хандрой, которая порой находит на каждого: даже на такую безбашенность, как я.

Думаю, она понимает, что самый веселый шут в компании – в реальной жизни самый грустный и несчастливый человек из всех, вечно надевающий маску и колпак, чтобы его не сторонились. Такова я, но Ольга со мной, как бы я ни боялась разочаровать ее. Да и в универе найдутся те, кто меня любят: моей компании рады, дружбой со мной, хорошими отношениями со мной отдельные люди даже гордятся в некотором роде. Ведь я не со всеми, далеко не со всеми веду себя одинаково.

С родителями – не так. С ними сложнее. Мать страдает от комплекса недостатка внимания и любви, это у нее из-за тяжелого детства: сейчас ей кажется, что ее никто не любит, и она неугомонно ищет этому подтверждения в повседневности, выискивая неосторожные слова, которые могла бы обернуть против говорящего, вынюхивая несуществующие мотивы поступков и так далее. Доходит и до маразма, до паранойи.

Отец в этом плане, да и вообще, более лоялен и мягок: его почти ничего не заботит, кроме базовых вещей – жива ли я, учусь ли я, здорова ли я, цела ли я. Но есть одно большое но: мама умеет так влиять на него, что переманивает на свою сторону и оснащает своей логикой – необъяснимой, параноидальной, неясной даже ей самой. И уж когда она натравит на меня папу, становится действительно сложно. Тогда, может быть, на помощь мне придет бабушка. Но она уже слишком стара, и ее зачастую не воспринимают всерьез.

Есть еще брат – отдельная история. Олицетворение лени и пофигизма, вечно бубнящий и недовольный то низкой скоростью интернета, то тем, что его заставляют ходить в школу, то еще чем-нибудь: он найдет, к чему придраться. Особенно он любит искать это во мне. Я у него бываю виновата во всех смертных грехах. И если у него переставал работать интернет, в этом тоже была виновна лишь я – ведь это только после меня любая техника начинает глючить.

Впрочем, я любила свою семью, да и они меня тоже.

Не все так плохо, как может показаться, просто бывают дни, когда я хочу сбежать от них навсегда. Но это бывало не так часто. Вот сегодня, например, мне хотелось исчезнуть, чтобы меня никто не нашел, но виной тому были не родственники, а собственные неудачи и стремление их скрыть вместо того, чтобы решить.

И как мне теперь не считать себя неправильной? В семье не без урода, так, кажется, говорится. Правильно говорится. Кто еще в нашей семье урод, как не я?