Марьяна Куприянова – Константа (страница 14)
– Дурочка! – Ольга обняла меня и прижала к себе, всхлипывающую. – Ты очень красивая! А если он того не рассмотрел, то это только его проблемы! Не заморачивайся, он все равно женат. Остальное только на его совести.
– Идем отсюда, – я спешила утереть слезы, чтобы никто больше не был свидетелем вспышки моих нестабильных гормонов. – Я не хочу его видеть, я не хочу встретиться с ним случайно… если он скажет хоть слово, я вынуждена буду ответить, а мне противно даже представить.
– Ну-ну, успокойся. Еще ты не плакала из-за каких-то мудаков!
– Как ты сказала? Ты сказала «мудаков»? – я нервно захихикала сквозь слезы: Ольга не позволяла себе брань. Никогда, вообще. – Как ты можешь говорить такие слова? Я на тебя плохо влияю.
– Ой, я тебя умоляю. Я и сама знаю пару ласковых.
– С кем поведешься, от того и наберешься, – заметила я, и почему-то эта поговорка, прозвучавшая так в тему, просто снесла мне крышу: я безудержно засмеялась, насильно прогоняя из себя тоску и зверскую боль обиды. Обиды, которую он причинил мне, сам того не ведая.
Я достала сотовый, удалила к чертям его номер и решила, что никогда в жизни не опущусь до того, чтобы караулить его у аудиторий, делая вид, что оказалась там случайно. Никогда не стану искать встречи с ним, видеться с ним специально – я не буду так унижаться ради какого-то сраного, женатого, охренительно харизматичного и умного мужика.
А еще я попросила Ольгу больше никогда при мне не упоминать его имени и фамилии.
***
Шло время. Я не видела его нигде, кроме как на фотографиях, которые потихоньку все-таки продолжала просматривать, роняя скупую слезу на клавиатуру.
Вот он где-то в саду, вот в аудитории со студентами, вот – вручает кому-то грамоту, вокруг камеры, вспышки… вот его дети, вот он совсем молодой, пацан еще безусый, с сослуживцами… Глядя на него, я только и могла вздыхать. Что же за вечная несправедливость: кому-то достается такое счастье, которое они и оценить не в силах, а кому-то достается на чужое счастье только смотреть.
Но тяжелее было скрывать эмоции в университете, когда я слышала от кого-то его фамилию. Особенно от старосты. Ведь она произносила ее с такой интонацией и полуулыбкой, будто у нее с ним что-то было. Это не давало мне покоя. И ведь просить ее не делать этого было бы слишком откровенно – она и так уже начала о чем-то догадываться. Было бы о чем.
Когда я видела его онлайн… Я всегда надеялась, что он напишет, и мне становилось хорошо, свободно, легко. Даже какое-то умиление накатывало. Мне нравилось осознавать, просто осознавать то, что он там, по другую сторону экрана, тоже держит в руках телефон, смотрит на дисплей и, возможно, даже видит меня в списке своих друзей онлайн. А может и в списке диалогов, хотя сомневаюсь, что я не откатилась куда-то в самый низ за все все это время.
Смотрит на мою аватарку и безразлично отводит глаза, переходя на другую страницу. Он видит хоть какую-то частичку меня, пусть и состоящую из пары сотен пикселей, но мне и этого хватает. Когда я вижу: Константин Довлатов онлайн, меня охватывает какое-то счастье. Да! Он мне не напишет и даже не подумает об этом. Но он здесь. И я здесь. Хоть такая мелочь нас объединяет. Хоть что-то общее у меня с ним есть… Только этому и остается радоваться.
Каждый день я слушала музыку из его аудиозаписей. Почему я такая дура? Он ведь никогда моим не станет. Пора с этим завязывать. Я как щенок, которого всегда пинали, а потом вдруг погладили по голове. И теперь, из-за этой толики внимания и доброжелательности случайного постороннего человека, я чувствую себя подчиненной, привязанной, готовой посвятить ему всю свою преданность. Даже самой противно.
Боже, будь милостив, пусть я в тебя не верю, но ты ведь знаешь, что я – сплошное противоречие, сплошное противоборство. Так что если я тебя отрицаю, это значит, я прошу у тебя сил… сил вынести все это. Дай мне терпения, дай мне воли, которые были у меня раньше. Почему, полюбив, человек не властен над собой, почему превращается в раба? Почему я не могу приказать себе перестать заходить на его страничку, почему не могу заставить себя не оборачиваться в коридорах при звуке шагов, даже когда точно знаю, что его там быть не может? Почему я так хочу его увидеть, но готова спрятаться, едва он покажется из аудитории?
Я проповедую честность, но вру себе. Я считаю себя смелой и сильной (после всего, что пережила), но на деле оказываюсь трусливой слабачкой. Я ненавижу себя. Моя агрессия – защитная реакция, побочный эффект внутренней слабости. Не могу позволить, чтобы ко мне отнеслись плохо по своему усмотрению, поэтому делаю выбор за них. Я кажусь им тем, что они готовы во мне увидеть. И не хочу, чтобы заметили меня настоящую. Злость как превентивные меры…
Я не понимаю, за что меня можно любить. Но хочу, чтобы меня любили. Хочу взаимности, хочу чуда, которого со мной никогда не случалось. Я хочу уверовать… Обрести надежду на лучшее, веру в будущее, в людей… Хоть единожды.
То, что у меня внутри – в полном хаосе, постоянно движется и меняет направление. И я не могу привести это в порядок.
10. Теория вероятностей
– раздел математики, изучающий закономерности случайных явлений: случайные события, случайные величины, их свойства и операции над ними.
Сложно следовать своим же заповедям, когда влюблен. А еще это называется так: зарекалась свинья в грязи не валяться.
С подобными мыслями и не без удивления я обнаружила себя около аудитории, в которой вел пару Константин Сергеевич. Дверь была приоткрыта, я просто стояла и наблюдала за ним, не зная, есть ли в этом мире хоть что-нибудь еще настолько же притягательное, что смогло бы оторвать меня от наблюдения за ним. Мужчина-медведь, ведущий лекцию, это, знаете ли, волнует кровь.
– Литературное творчество декабристов, – неповторимо жестикулируя, рассказывал он студентам, завороженно слушавшим его, – было, так скажем, в основе своей утилитарным. Они творили, воплощая в произведениях свои революционные идеи о свободе, равенстве, свержении абсолютной власти монарха… Поэзия была их инструментом.
Я думаю, когда он молчал, всем, кто его не знал, он виделся просто мужчиной, неотличимым от остальных. Но когда он начинал говорить – не важно, что – сиюсекундно преображался: голосом, движениями, выражением глаз раскрывая любому желающему свой неспокойный, неугомонный, но такой обаятельный темперамент и острый ум.
Едва он только открывал рот, подаваясь вперед в порыве донести свою мысль, я наперед знала, что сейчас заслушаюсь медовой песней, засмотрюсь на его бесподобную мимику, увижу, как выражения лица будет сменять друг друга до того быстро, что неподвластно заметить тот миг, когда его удивление или раздражение становятся вдруг убеждением; улыбка сменяет плотно сжатые губы, а область вокруг лукаво прищуренных глаз покрывается сеточкой морщин.
Я белой завистью завидовала всем, кто имел возможность видеть его, слышать, говорить с ним, когда хочется: его студентам, коллегам, друзьям. Но больше всего меня расстраивало кольцо на безымянном пальце: жена, двое детей, – какие, должно быть, счастливые люди – он любит их всей возможной любовью отца, мужа, мужчины. Вся его человеческая ласка и нежность, крохи мужской эмпатии – направлены на них одних. Это видно – он из тех, кто ценит семью и близких, заботится о них, и это светилось на его лице тем ореолом волшебства, который мерцает у полностью счастливого человека, довольного жизнью, достигшего всего, чего хотелось и мечталось… счастливого.
У него есть все, чего нет у меня. Неужели только поэтому я так сильно нуждаюсь в нем?
– А более подробно о декабристах вам сейчас расскажет знаток этого дела – Гарзач Яна. Яна, прошу, войдите. Вы ведь собаку на этом съели, – неожиданно обратившись к приоткрытой двери, Довлатов сделал пригласительный жест.
Я вздрогнула, выпадая из размышлений. Из груди старался вырваться трепетный стон страха, но не мог – там все оледенело. Студенты теперь смотрели на меня, стоящую в дверном проеме, да с такими сосредоточенными и ожидающими лицами, что мне еще больше поплохело. Нет, это какой-то сон. Такого конфуза не могло со мной случиться на самом деле!
Увидев мою растерянность, Довлатов подошел, распахнул дверь, смело взял меня за руку и ввел в аудиторию, как телка на веревочке. Теперь я видела, что передо мной сидит моя группа. Но почему он вел пару у нас, а я все это время стояла снаружи? Он вообще не преподает у нашего направления. Что происходит?
– Константин Сергеевич, а у Вас теперь новая любимая студентка? – обиженно надув красные губы и стреляя глазками, спросила староста.
«Любимая студентка».
Где я это уже слышала недавно?
– Почему это
Признаться, было чертовски приятно ощущать его руки на своем теле: огромные, грубые, но необъяснимо осторожные в прикосновениях ко мне. Плюс к тому он зарылся своей бородой в мои волосы, щекоча мне шею. Я чуть было не потекла на пол, но вовремя оттолкнула его от себя, вспомнив, что на нас смотрят.
– Константин Сергеевич! – прошипела я, выставляя руки вперед в предупреждающем жесте, – не подходите! Что здесь вообще происходит, черт вас всех подери!